Победивший дракона

Райнер Мария Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910)

Единственный роман Рильке и одновременно одно из ключевых произведений модернистской литературы XX века.

О чём книга?

Перед нами — дневник молодого датского аристократа Мальте, живущего в Париже. Он записывает свои мысли, воспоминания, наблюдения — и из этих фрагментов складывается целая философская исповедь. Это не роман в привычном смысле: здесь нет связного сюжета. Это скорее поток сознания, медитация о жизни, смерти, одиночестве и поиске самого себя.

В его дневнике — та самая «работа души», где каждое переживание обнажено до предела. Именно поэтому роман называют первой экзистенциальной прозой Европы.

«Записки...» стали одним из первых произведений, в которых писатель отказывается от классического повествования и погружает читателя в поток мыслей героя. Именно поэтому роман часто ставят в один ряд с Прустом, Джойсом и Музилем. Здесь впервые так ясно звучит модернистская тема: человек не в состоянии ухватить мир во всей целостности, он может только фиксировать разрозненные впечатления и ощущения.

Ценность книги— в её предельной искренности. Рильке исследует глубины человеческого «я», говорит о страхе смерти, о детских травмах, о любви и вере — так, что это до сих пор звучит современно.

Глухое отчаяние гамсуновского "Голода", будничное безумие гоголевских персонажей, фрагментарные вихры прустовской памяти. Кажется, что лирический герой Рильке вобрал в себя всё беспокойство, душевные метания и неустроенность своего времени. В поэтическом ритме текста, обрывая одну мысль и начиная другую, он обгоняет сам себя, возвращается в детство, беседует с историей, бежит от будущего. Мальте шарахается от вещей и людей, переживает панические атаки, находится на грани сумасшествия, которое до странности органично вросло в его разум. В его восприятии даже смерть – всего лишь неизбежная составляющая окружающего пространства, определённая и отталкивающая, всегда находящаяся где-то поблизости.

Это очень странная книга, которая мало кому понравится. Мне она не то, чтобы понравилась, скорее, заворожила. Ну, как может понравится надвигающаяся анаконда? Или водопад (а ещё точнее, лава камней), который того и гляди обрушится на твою голову?
В книге можно выделить минимум три пласта. Первый - парижское настоящее. Главный герой - юноша 28 лет - мягко говоря небогат. И Париж он видит сквозь призму своего "небогатства". Этот Париж напоминает Париж "Парфюмера", хотя и не так отвратителен. Скорее, странен, изломан, изогнут, полон отбросов, иногда опасен, иногда напоминает сон.
Второй пласт - воспоминания героя о детстве и родственниках. Тут вообще мама не горюй. Всякие трансцендентные шуточки, призраки бродят, родственники один другого страннее. Для прожженного реалиста мрак, одним словом.
Третий стой - самый интересный. Это размышления героя (в данном случае, явного альтер эго автора) о любви, смерти, поэзии и смысле жизни. Вот это по-настоящему ярко. Иногда бьёт, словно удар хлыста. Но тоже, конечно, на любителя задаваться подобными вопросами. Красиво, даже очень, чувствуется, что писал поэт, но многовато в этом эстетики безобразного, надлома, ощущения рубежа веков, нервности на грани срыва.
В общем, любителям Майринка, Гессе и прочей "странной" литературы всячески рекомендую. Остальные трезво оцените свои возможности и задайте себе вопрос: оно мне надо?

Рильке Р.М. Часослов

Ощутить творчество Рильке практически невозможно без соучастия. Сопереживание, почти неизбежно возникающее во время чтения записок, может быть неуютным. Это не сюжет, за которым можно комфортно наблюдать через ширму, через экран. Сеанс чтения Рильке подобен тому, что ты внезапно оказываешься в палате с больными. Все, что извне палаты — мир другой, быстрый, а читатель вместе с палаточным миром Рильке проникается слабостью, медленным раскачиванием в совершенно неопределенном течении времени и с вырванными из полудремы образами. Так, жесткость, боль, страдание оттеснены, они за полуопущенными веками, они как сон, бред или просто пришедшая на ум мысль или воспоминание.
Структура записок наводила на ассоциации с вставленными одна в другую эластичными воронками, фрагменты текста словно втягиваются один в другой. Мягкое расслоение воронки может напомнить не автобиографическую луковицу (памяти Грасса), а лирический цветок. Так Мальте в романе — это однозначно не портрет, а лишь использование автопортрета Рильке, чтобы подчеркнуть свое отличие от него. Слишком мало соответствий между Рильке и Бригге особо ощутимо в описании детства. Возможно собирательный образ датского поэта Бригге создавался Рильке еще во время поездки в Скандинавию, за пять лет до издания романа. Дания также родина обожаемого Рильке Йенса Петера Якобсена. Датские корни Мальте Лауридса Бригге можно также проследить через влияние философии Кьеркегора. В 1904 году Рильке перевел «Дневник обольстителя», а в 1910, в год издания записок, был занят чтением «Страха и трепета». Так, по всей видимости, Записки Мальте Лауридса Бригге впитали в идеи экзистенциализма, проповедуемого Кьеркегором. Отсутствие ровной сюжетной линии — как отрицание рациональности человеческой жизни, записки текут не сюжетом, а ничем не скованной мыслью Мальте. Очень напоминает еще ненаписанного Джойса и Пруста. Хаотичная импрессионистическая (не даром упоминается в тексте Моне) мозаика ярких чувственных воспоминаний — максимально личностное проявление, индивидуализм в чистой форме. Пытаясь отыскать явные признаки страха, находились лишь мелкие боязни — как то боязнь мальчика, который не может снять маскарадных одежд, боязнь потеряться, боязнь своей-не своей руки, боязнь, когда женщина оторвала свое лицо вместе с руками. Но боязни складываются в одну большую — боязнь утраты своего тела, разрыва тела и личности, тела и места, объекта-субъекта. Обличение себя в маске самозванца. А страх, уже более всеобъемлющее чувство — инструмент познания

Но часто страх будет затмеваться в записках именно трепетом. Трепет, кстати сказать, имеет весьма точную направленность — ко всему, что связанно со смертью. Смертей в записках действительно много

но более интересна не сама точка умерщвления, а два процесса: умирание и существование после точки смерти, назову это послесмертием. Об умирании упоминается еще в самой первой строчке романа

Будто Мальте заставляют жить, хотя он надеялся на смерть.
Преддверие смерти в записках сопровождается рефлексиями. Одна из героинь записок — Абелона, запомнила, как однажды ее отец позвал в запретный для посещений кабинет и просил записывать его собственные надиктованные воспоминания о детстве

Возможно фиксирование воспоминаний — это как своеобразная попытка зафиксировать свое существование.

Наверное главный парадокс разделения жизни на до-смерти и послесмертие заключается в том, что описать ее можно лишь исключительно в состоянии до, а то, что видится после — только искривленное отражение того, что было до. Тем не менее, именно послесмертие в записках Мальте меня привлекло больше всего. Духи бродят и в начале книги — дух сгоревшего дома Шулинов слегка слышиться и в новом доме. И каждый раз обитатели принюхиваются — нет ли тут запаха, странного (дыма, не иначе). Служащий при доме, Стен, постоянно читал Сведенборга, который написал «О небе, аде и жизни духов». Состояние того, что остается после — возможно духа, тоже мельком всплывает в тексте. Важно даже не состояние обитания, а именно бардо — состояние перехода, когда обитание ни там, ни здесь, лишь мелкими знаками выдавая себя на поверхности реальности. Например когда сквозь расплывающееся лицо фрейлейн Брае проступало лицо матери Мальте.
Еще один важный лейтмотив записок — выбор между «любить» и «быть любимым». Быть любимым означает быть закованным в рамки, а любить — значит быть свободным. Записки начинаются с конкретной даты и с упоминания о больничной стене, вдоль которой, держась за нее рукой, бредет беременная женщина. Ей кажется, что стена исчезла, но она тут, и женщина ощупывает ее. А заканчиваются записки — будто истиранием всяких границ — ни даты, ни смерти. Мальте, подобно Дедалу в «Улиссе», просто растворяется.

Метафизика унылых тел. Эпизоды серой жизни, сконцентрированные в толстой тетраде. Люди, события, реальность или сон, прошлое или несостоявшееся настоящее. Нелепость происходящего вокруг Мальте, выраженная через его жизнь, жизнь маленького человека на полотне великой истории. Эфемерность самого факта существования не только датчанина-поэта Мальте, но и вообще тебя самого.

Ты раскрываешь "дневник" на любой странице и оказываешься погружен в тленность мира. В лица вокруг: и пытаешься понять, это сейчас настоящий перед тобой человек, или всего лишь одна из многочисленных жизненных масок. Толпа идет, высший свет проезжает мимо, нищета не только не порок - это сама удрученная жизнь. Мальте шаркает неспеша среди них и по его следам не только улицы и переулки принимают серый вид, но и твое настроение съезжает ниже плинтуса. Также как и персонаж книги, начинаешь подумывать о том, что есть жизнь вообще? И какова она - смерть? Эти продолжительные мучения деда поэта, смерть, которая повергла в отчаяние на несколько месяцев всю семью. Смерть, которая отобрала у романа слишком много страниц и подарила пласт опыта первоклассному поэту, которым намеревается стать Мальте. Ведь как он отмечает, что нельзя писать стихи, основываясь лишь на чувствах, нет. Стихи - это опыт. Дабы суметь выразить страдания и донести до всех тяготы сожалений, надо это прожить, пропустить сквозь себя, познать и дать выйти этим новым чувствам. И наше первое действующее лицо произведения старается, и даже живет на окраинах, с отбросами обществами, среди них. То ли пытаясь стать ими, получить тот самый удручающий опыт, то ли просто проникнуться их ароматами, попробовать увидеть что-то новое. Мальте словно желает разглядеть в каждом нищем некую изюминку, что-то особенное, уникальное. Ему необходимо сбросить маски со всех, разглядеть настоящего человека, ведь для поэта важна не внешняя оболочка. Ведь человек с самой прекрасной душой может оказаться в нищенских лохмотьях, внутренний свет - вот что воистину привлекает Мальте.

Но Париж словно пожирает одинокого Мальте. Несмотря на свое желание постичь мир каждого человека, несмотря на стремление к познанию мира вообще - датчанин все же далек от всех этих людей. Он не может открываться людям, ему страшно видеть это несовершенство мира: ему претит делать какой-либо выбор, ибо он не уверен, что это решение станет истинным. Смотришь на него и думаешь - Мальте, ты в вечном поиске истины, да так, что не видишь простой красоты вокруг. Ты ищешь идеальных отношений, идеальной любви - но при этом тебе невозможно принять единичность выбора. Мальте, очнись - полюби этот мир таким, каков он есть. Как ты можешь упрекать родных в том, что они ждут от тебя одного поведения, тем самым ограничивая тебя, как ты можешь утверждать, что любовь - это ловушка, омут, в который погружаешься и лишаешь себя внутреннего "я". Почему ты не можешь выбраться из этого людского тумана, созданного самим тобой? Да потому что тебе прекрасно плутать в нем, делать вид, что ищешь ответы на вечные вопросы, представлять свои мучения и создавать толстые ежедневники с пометками, тебе спокойно и удобно в созданной самим ловушке - ловушке под названием "пытаюсь понять мир и найти его в себе". Слишком ты увлекся этой игрой и стал пугаться этого мира: тебе страшно не оправдать ожиданий, страшно любить, страшно понять, что для этого мира ты вообще никто. Мальте признайся: тебе страшно сложить этот пазл и познать истину, поэтому ты навсегда пропал в поиске. Также и твоя история, поначалу казавшаяся великим литературным пластом, рассыпается. Ты конспектируешь мир обрывками из своих воспоминаний, но при этом желая собрать тягучую сюжетную историю. Но все сильнее твоя писанина начинает напоминать дневник душевнобольного, однако о чем можно и подумать - насколько ты крепок умом. Твоя возможная великая история превращается в твой личный мир ощущений от внешнего мира - от этих улочек, лавок торговцев, вони нищеты, лечебных учреждений. И я понимаю, насколько все это пожирает твои мысли, обволакивает твой разум и делает из тебя трагика.

Ты стремишься отречься от этого мира, пытаешься найти любовь во всевышнем. Но и тут ты находишь лазейки и уловки: ведь эта форма любви также неприемлема, также прежде накладывает на тебя штампы поведения и ты снова убегаешь в новые поиски. Порой мне казалось, что часть рассказанного тобой - лишь фантазия, то, чего тебе очень жаждилось, но никогда не могло исполниться. Порой твои пометки становятся истинными строками сумасшедшего.

Мальте, как же ты живешь так? Один? В себе или с собой? Почему ты не можешь остановиться и стать простым актером, накупить тысячи масок и принимать окружающую действительность со всеми ее недостатками? Ты думаешь сможешь создать идеальную книгу? Но как? Ведь твой опыт это всего лишь твои мысли, то что ты сам придумал, сам прожил, но чего не существовало по-настоящему. Надеюсь, ты еще не перестал читать...И не могу не спросить - ты вообще считаешь необходимым найти себя? Не остановится ли твоя жизнь с получением ответа на этот вопрос? Наверное, тебе, несмотря на все, весьма спокойно в этом образе - вечного странника, ищущего прекрасные людские души, но при этом не вступающего в контакт с людьми; в образе вечного мученика и юродивого; в образе непонятого и не принятого, дабы оправдывать свое одиночество. Тебе проще создать некий новый эфемерный мир, придумать такого всевышнего, который станет удобен тебе, создать новые чувства и взаимоотношения между индивидуумами. Ты создашь, станешь жить, но однажды - точнее утром - придется проснуться и снова оказаться в непрочном разрозненном и тленном настоящем. И жить каждый день лишь для того, чтобы встречать ночь как новую жизнь. И ты станешь настоящим странником, ты станешь приведением в прекрасном мире и окажешься самым прекрасным в призрачном мире. Думаю лишь так ты обретешь себя, сможешь жить.

В твоих письмах много образов: кто-то придуман тобой, кто-то существовал рядом в твоем прошлом, кто-то взят со страниц книг и самой истории. Самый размытый это образ матери, которая словно и не существовала, а лишь иногда выплывала к тебе и окутывала кружевами чувств. Женщина, которая отражается в тебе, когда ты пытаешься чувственно познать мир. Да, твой мир чувств уникален, непривычен, необычен. Ты видишь людской свет, как это видела твоя мать. Я даже до сих пор не могу понять, ты рядом с ней существовал как любящий или любимый. Этот образ вечно ускользал от меня, как и странные легенды об Ингеборг. Порой мне кажется, что она плод твоей дикой фантазии, смело посаженный когда-то в детстве и проросший так, что кажется тебе правдивым. Признайся, ты придумал? Ну а Абелона - кто она? Может через нее ты пытался узнать женщин? Или старался показать какими любящими не стоит становиться? Не смогла разгадать тайну.

Однако я потерялась не только в твоих тайных посланиях и аллюзиях, порой я теряла - как писала - чувство времени. Мне казалось, что ты существуешь в своей комнате, сидишь и пишешь свою великую книгу, но потом словно часть тебя отделялась и в это же время проникала в прошлое и проживала часть там. Часть времени, или же это имеет другое метафизическое наименование? Ведь ты просто возвращал часть себя и опять существовал тут. Как же тебе это сказать...ты вроде как существовал всегда и везде, ты словно параллельно видел что происходило давно, что есть сейчас, но единственное что тебе не поддавалось - это предстоящее. Вся жизнь - как один день, это про тебя, наверное так проще сказать. Мальте, выйди в пространство, выйди из себя и откройся миру. Пойми, прекрасно разговаривать с кем-то в это мгновение, не собирать кусочки, дабы потом найти им место в общем мировом континууме, или же стараться каждому слову найти применение, докапываться до сути его произнесения. Постарайся слышать и отпускать, учись не все пропускать через себя, перестань существовать как людской фильтр - ведь эту роль ты придумал себе сам. Да, ты тоже существуешь в маске, ты обвиняешь в этом всех вокруг - но ты сам масочник. Тогда к чему этот весь самообман? Ты не способен написать книгу жизни, никто не способен. Можешь стараться, никто этого не отнимет, но не в ущерб жизни вообще. Перестань представлять себя кем-то, перестань примерять на себя роли живших. Начни новую жизнь. В новой форме.

На эту книгу очень сложно писать отзыв, потому что трудно дать хоть какое-нибудь определение для прочитанного. Сон? Фантазия? Галлюцинация? Или все же реальность? А вот Рильке живет в нескольких плоскостях, уживаясь с каждой из них. Или не уживаясь. Но они (в смысле Рильке и все его миры) определенно паразитируют друг на друге.

Рильке - художник, в руках которого обычное слово обладает заковыристым смыслом, а их сочетания рождают запоминающиеся своей разноплановостью картины. Он внимателен к цветам и полутонам, дотошно прорисовывая детали, но в тоже время сбивчив в разговоре, обрывая мысль где-то на.

Он внимателен к ощущениям, предчувствиям, воображению и снам. Эфемерность повествования сглаживает углы неприглядной действительности, готовой накинуться на беднягу и опустошить тайники души. Его Париж кусается и гниет; его детство размыто воспоминаниями и кем-то рассказанными байками; его мысли роем вылетают со страниц книги, перескакивая с одного на пятое-десятое. Этот роман можно читать просто ради языка, который завораживает и очаровывает с первых строк (на что я и повелась). Рильке удается грубым формам придавать обтекаемость, осветлять мрачные пятна жизни и затемнять ослепляющие и отвлекающие от мысли предметы.

Форма записок весьма удачный выбор для романа: можно фрагментами рисовать целое, не заботясь о смысловых стыках и последовательности, все равно конечный вариант будет обладать какой-то особенной атмосферой. Рильке вроде и загружает читателя, наваливается на него своим повествованием, но после прочтения мгновенно отпускает. В общем, очень странное послевкусие. Как будто тебя посадили в упор к экрану телевизора и заставили неотрывно смотреть чью-то жизнь в режиме перемотки, когда фильм проносится перед глазами быстро сменяющими друг друга кадрами. А когда все это дело заканчивается, ты продолжаешь сидеть и пялиться в этот ящик, пытаясь соединить все увиденное и предать ему один общий смысл.

Отдельное спасибо переводчику за сноски с интересной исторической информацией. А еще я эту книгу полюбила за рассказ о Сафо, ну очень понравилась часть о ней!

Книга уплыла в "любимое".
Ее же можно перечитывать с любой страницы!

Всевышний скончался в муках, молиться престало на капитал и теорию видов, а виною всему сны и детские травмы. На рубеже веков мир стал прибежищем сумбура. Разрушено все привычное и понятное. Реальность пошла трещинами, чтобы вскоре разлететься на куски, подорвавшись на мине двух мировых войн. Старый порядок изжил себя, новый еще не успел родиться. По промозглому Парижу слоняется Мальте Лауридс, потомок датского аристократического рода. Он нездоров физически, но еще сильнее – эмоционально. Он находится на краю нищеты, но пока еще способен поддерживать в чистоте манжеты, снимать дешевый угол и общаться со «своим поэтом» в общественной читальне. Он тяжело переживает неустойчивость своего положения, оттого ему постоянно кажется, что все парижские клошары тянут к нему свои скрюченные руки, пытаясь утащить на самое дно. Оказавшись в пограничной стрессовой ситуации, молодой человек открывает внутри себя огромную щербато скалящуюся пропасть. В попытке наполнить эту дыру Мальте скармливает ей каждое сиюминутное переживание, наблюдение, воспоминание. В случайной последовательности чередуются обрывки настоящего и детских воспоминаний, историко-литературные и религиозно-мифологические ассоциации, создавая несколько сюжетных пластов.

Впрочем, упоминать о сюжете в контексте «Die Aufzeichnungen des Malte Laurids Brigge» можно лишь с известной долей условности. Повествовательная форма дискретна, и каждый из ее фрагментов существует в пространстве книги одновременно, потому что все они продуцированы нездоровым сознанием. Своей структурой единственное сочинение Рильке в прозе уникально для своего времени. Оно порывает с классической романной формой и становится предтечей модернистской литературы. При этом Рильке – настоящий сын своего времени, и дневниковые страницы Мальте Лауридса впитали все, что происходило в других видах искусства. Сам писатель не отрицал влияния творчества Родена, подобно которому в «Die Aufzeichnungen…» он деконструирует целое, чтобы вновь его собрать в иной последовательности, наделив при этом новыми смыслами. Рильке предвосхитил модернизм в литературе, как Мане предугадал живопись импрессионизма, словесным эквивалентом которой и является его роман. На страницах книги встречается прямое упоминание, портрета кисти Мане, в котором нет ничего мелкого и случайного. Это же можно отнести к тексту самого Рильке, в котором равновеликими становятся Карл Смелый, призрак несчастной Кристины или случайный прохожий, извивающийся в конвульсиях. Тут царствует его величество впечатление, полностью подменившее собой привычное действие. В этом смысле роман сопределен, скорее, поэзии, чем прозе, и создает простор символистским толкованиям.

Кроме того, «Die Aufzeichnungen…» предвосхищают весь литературный экзистенциализм. Рильке, разумеется, осведомлен о трудах Кьеркегора, канувшего в омут небытия, чтобы воскреснуть изрядно позднее стараниями последователя, которого нельзя называть. Между тем, именно датский философ разделил два вида страха, Furcht и Angst, опасение, вызванное чем-то материально-конкретным и тот самый экзистенциальный страх перед существованием Dasein. Именно Angst’ом наполнены внутренние скитания Мальте. Когда его реальность утратила цельность, а сам он стал походить на жестяную крышку с погнутыми краями, удивительно косо и плохо сидящую на своем месте, к нему вернулось оно. То, что вселило в него первый ужас, когда ребенком он лежал в жару. Рассказчик называет его неопределенно - das Große – но в этой неопределенности и кроется суть абсолютного парализующего ужаса перед неизвестным. Показательно, что и в ребяческом прошлом, и в парижском настоящем появление das Große связано с риском смерти. Осознание невозможности преодоления своей конечности и является источником Angst’а.

При этом неизменной опорой в расслоенном мироздании становится детство – последний оплот целостности. Для ребенка мир не распадается на части, он пластичен и восприимчив для любых событий, в том числе мистических. Даже пресловутое небытие не видится трагедией – всего лишь переходом в иное качество. Спокойствие символизирует и образ матери: матери соседа, успокаивающей сына-студента, матери Мальте, с которой они разглядывают волшебное кружево судеб, ее сестры Матильды, сохраняющей растекшиеся по лицу черты maman. Черты самого Мальте тоже проступают едва различимыми контурами. Его образ требует наполнения со стороны читателя, который становится соавтором романа, домысливая связи и разбираясь в оттенках ощущений, вдыхая смрад парижских подворотен и вживаясь в предлагаемые маски – Лжедмитрия I или Карла VI, Сафо или Луизы Лабе – чтобы понять и смириться с конечностью всего, даже власти и величия. Даже самого себя.

Итак, я умер — или умираю, или умру когда-нибудь. Если вы читаете эти слова, то, вероятно, первое. Когда-то я уже составлял завещание — в твердом уме и трезвой памяти, о, эти кошмарные безвинные часы!, — но после всего пережитого, думаю, надо попробовать снова.
Записки Мальте — это не завещание, и даже не предсмертная записка, но — книга умирания, модернистский манифест смерти, — они-то и навели меня на мысль о том, что я умираю. А покойнику неприлично без завещания. Так что со мной? Может, я подхватил какую-то заразу меж страниц. Сиюсекундно мне, во всяком случае, плохо. Я скользил по волнам «Записок», доверчиво умирая, а Мальте был моим Хароном, немертвым и неживым. И вот я умер, или умираю.

Поэтому я сюда и пришел. Сюда — это в Париж. Думал, здесь умирают, а здесь, оказывается, живут — рождаются, влюбляются, становятся счастливыми, — точнее, сюда приезжают, чтобы почувствовать, что живут. Но мне, как и Мальте, вернуться на берег жизни теперь решительно невозможно. Разве что друзья помянут добрым словом и между делом воскресят — друзья мои из тех шумных жизнерадостных людей, которые даже мертвого поднимут. Но допустим, этого не случится, каждый будет занят своими делами, долгие годы они не смогут собраться вместе и вспомнить об отсутствующих, а тело мое между тем разложится, сгниет, впитается в землю — и некого будет воскрешать, только поминай, как звали. Поэтому я хочу завещать вам съездить в Париж. Бригге в этом смысле проще — он выдумка поэта, бессмертная выдумка влюбившегося в Париж поэта. Как там было имя его?

Он был модернист — он был против традиций, он был против всех — это многое объясняет. Мыслил он необыкновенно, хотя и путано. Рильке — вот как его звали. Впрочем, я не умею говорить о поэтах, мне всё как-то больше хочется их проанализировать, составить анамнез, разложить по полочкам и вывести среднее арифметическое. Вот Рильке — тот может рассказывать о поэтах интересно, иногда часами говорит и говорит о них — кто бы посмел его заткнуть? — но чаще бывает так, что он, обложившись книгами в публичной парижской библиотеке, делает для себя какое-то открытие и спешит им поделиться.

Знаете, никогда там не был. Там — это в Париже. Но вот познакомился с Рильке и в его компании отправился в этот город, чтобы умереть. Рильке одержим смертью и любовью. Он вообще хороший парень, с ним есть о чем поговорить, он знает миллион интересных историй. Но эти две его одержимости... Первую я еще могу понять: я всю жизнь провел бок-о-бок с человеком той же одержимости, я знаю ее черты, понимаю первопричины. Вероятно, поэтому мы с Рильке поладили с первых же мгновений. И наша дружба лишь укрепилась благодаря тому, что оба мы в этом знакомстве прикрывались чужими именами. Он изображал Мальте Лауридса Бригге, ставшего моим проводником в мир смерти, а я... Ну, я ведь ненастоящий... Хотя нет! Правильнее будет сказать, что Мальте стал еще одной его одержимостью — или способом выжить в Париже. А вот вторую одержимость мне понять очень трудно. Наверное, потому что любовь моя всегда больше похожа на болезнь, после которой с трудом выздоравливаешь. А у Рильке/Бригге любовь — это медленная смерть.

Если в Париже вы встретите Рильке, приготовьтесь к тому, что он будет откликаться только на фамилию Бригге, рассказывать о семье Бригге, а также о смерти или о любви. Но обещаю: рассказывать он будет просто потрясающие истории. Наверное, в этом и кроется секрет того, почему я так сильно к нему привязался. Его фантазия необузданна, он искусно смешивает правду с вымыслом, расставляя акценты так, как ему нужно, — и от бессвязных на первый взгляд историй невозможно оторваться, потому что они составляют единое целое — жизнь, и смерть, и Мальте Лауридс Бригге.
Чтобы понять Бригге, нужно попробовать себя представить на месте поэта-модерниста, пишущего прозу, — у такого автора может получиться только Бригге и ничего кроме Бригге. Если образ мыслей поэта от вас далек, то возьмите ближайшую к вам деятельность, противоположную всей вашей жизни, принципам, способностям и образу мыслей. Завещаю вам попробовать и это: выйдите из себя (с Рильке это просто) и не возвращайтесь. Старое «я» должно умереть, чтобы из пепла возродилось что-то новое. Например, я никогда не был поэтом, но познакомившись с Рильке, захотел, как и он, выйти за рамки своей повседневности — и принялся рисовать. Рисовал, конечно, сценки из «Записок», те самые истории, что так полюбились мне. Но я не художник, а потому не судите строго.
Вот, например, история о призраке Кристины Брае, регулярно проплывающем сквозь столовую родового поместья:

Или история Мальте про то, как он попал в плен собственного маскарада и чуть не лишился себя:

Или откровенно поэтичная зарисовка о парижанах, кормящих птиц, — одно из самых красивых мест в книге, четко дающее понять, что автор — поэт и никто больше.

Или окна, простые ослепшие во тьму окна...

Окна оказались для меня самым простым рисунком, но от того — не менее страшным.

Здесь можно было бы привести намного больше рисунков, но я же пишу завещание по «Запискам», а не презентую себя. Я не художник, но и Рильке не смог остаться в тексте только прозаиком. Это я и хотел показать.

Хотя кого я обманываю? Я просто умирал, и мне надо было чем-то себя занять на это время. К тому же (как знать?) вдруг во мне всю жизнь дремал художник? Правда, даже от этого я не стану более настоящим...

Раз уж это мой последний текст, самое время признаться — я не тот, кем вы меня считаете. Все дело в том, как и где я появился на свет — о таком обычно не принято рассказывать... А впрочем, неважно. Мальте пишет о своих предках намного интереснее, на его фоне мне стыдно даже заикаться о моем происхождении. Его мать тихо угасла, как это принято говорить: истончилась как спичка, питающаяся одним воздухом. А отец, долгие годы носивший в кармашке описание смерти короля, завещал после своей смерти пригласить врачей удостовериться в ней и перфорировать ему сердце. Кто там еще умирал на страницах «Записок»? Кристина Брае, Ингеборг, бабушка по отцовской линии, маленький Эрик... Один из его дедов — камергер Бригге — умер страшной громкой смертью, зато своей. Его сыну несколько лет спустя такой чести уже не досталось. А Мальте и вовсе будто живой мертвец, хотя сам себя скорее считает блудным сыном, — такой ни при каких обстоятельствах своей смертью не умрет.

Хотелось бы мне иметь свою смерть... Если бы я мог выбирать, то хотел бы истечь словами на неровной лесенке этих строк. И вам хотел бы завещать найти свою смерть. Между прочим, удивительно, как много людей знает о том, что раньше все умирали своей смертью. Рильке об этом много говорил. И вот еще внутри одного писателя встретил диалог об этом:
— Раньше я никогда не думал, что их смерть — та же, что когда-нибудь постигнет и меня.
— Это потому, что у каждого из нас — собственная смерть, мы носим ее с собой в укромном месте со дня рождения, она принадлежит тебе, ты принадлежишь ей.
Хотя под конец Рильке в этом уже не был уверен. Он считал, что ныне (ныне — и не важно, сколько лет прошло) люди не только разучились жить своей жизнью, но и не умирают больше своей смертью. Я это по себе знаю. Я не уверен, что живу и не уверен даже, что умираю — а если умираю, то как. Да я уже и сам в себя не верю, так что, конечно, не знаю способа себя обессмертить или хотя бы продолжать жить. Мое время прошло. А быть может — еще не настало. В любом случае, после меня непременно родится кто-то новый. И он, возможно, окажется художником. Смог ведь поэт создать потрясающую прозу?..
Потому — прощайте! Берегите себя, но не слишком, чтобы не разминуться со своей смертью. И до встречи после перерождения!

Сборник Райнера Марии Рильке «Победивший дракона», включает в себя небольшие, но очень колоритные рассказы «Песнь о любви и смерти корнета Кристофера Рильке», «Победивший дракона», «Пьер Дюмон», стихотворения в прозе и самое главное - это произведение, которое я очень хотела прочитать – «Записки Мальте Лауридса Бригге».
Утонула в ощущениях. Теряюсь. Как своими словами можно передать ту вершину владения языком, словом, мыслью, ощущениями (совершенно нестандартными, небанальными), из которых искусно сплетен, вышит, выткан этот роман? Трудная задача. Потому с осторожностью пойду тропой собственных ощущений и очаровательных открытий, удивительных метаморфоз и чарующих противоречивых находок.
Итак, пора научиться видеть. То, что рядом, то, что далеко, то, что обычно и в обыденности уникально, то, что приходят фантазии, и они оживают, если их вовремя заметить, не упустить и «влезть» в них. Потому что там , в фантазиях, ты можешь быть всем – и отважным флибустьером, и великим полководцем, и страстным возлюбленным, и побеждающим дракона. Всем…
«Надо всю жизнь собирать смысл и сладость, и лучше долгую жизнь, и тогда, быть может, разрешиться под конец десятью строками удачными.
Стихи ведь не то, что о них думают, не чувства ( чувства приходят рано), стихи – это опыт. Ради единого стиха нужно повидать множество городов, людей и вещей надо понять зверей, пережить полет птиц, ощутить тот жест, каким цветы раскрываются утром. Надо вспомнить дороги незнакомых стран, нечаянные встречи, и задолго чуемые разлуки, и до сих пор не опознанные дни детства, родителей, которых обижал непониманием, когда они несли тебе радость, детские болезни удивительным образом всегда начинавшиеся с мучительных превращений, и дни в тишине затаивших комнат, и утра на море, и вообще море, моря и ночи странствий, всеми звездами мчавшие мимо тебя в вышине, - но и этого еще мало. Но мало еще иметь воспоминания. Нужно научиться их прогонять, когда их много и, набравшись терпения, ждать, когда они снова придут. Сами воспоминания ведь мало чего стоят. Вот, когда они станут в тебе кровью, взглядом и жестом, безымянно срастутся с тобой, вот тогда в некий редкостный час встанет среди них первое слово стиха и от них отойдет».

«Я сижу и читаю поэта». В зале много людей, но их не замечаешь. Они в своих книгах. Время от времени они пошевеливаются между страниц, как спящий между двух снов поворачивается во сне. Ах, как же хорошо быть среди читающих.
И я здесь сижу, и у меня – мой поэт. В зале сейчас человек триста читающих; но мыслимо ли, чтобы у каждого был свой поэт? Трехсот поэтов и не наберется.
Бывает, я прохожу мимо лавчонок, на rue de Sein . Торговцы древностями, старыми книгами, гравюрами, загромождающими витрины. К ним никто не заходит, видно, они прогорают. Но загляните вовнутрь, и вы увидите, как они сидят и преспокойно читают; не пекутся о завтрашнем дне, об удаче, и пес уютно расположился рядом, у ног, а кот крадется вдоль книжных рядов, будто намереваясь стереть с корешков имена.
Довольствовался бы этим. Я, бывает, мечтаю купить вот такую заваленную витрину и в ней просидеть двадцать лет со своим псом.
Я в Париже. Преображенный мир. Новая жизнь, полная новых значений. Я новичок в собственных обстоятельствах.
Судьба любит плести рисунки и узоры. Трудность ее – в ее сложности. Жизнь, напротив, трудна своей простотой. Она состоит из считанных вещей, но громадных и неохваченных разумом.
Величие – всего лишь только миг.
Книга на подготовленного читателя. Роман, а скорее все же записки, не имеет сюжета как такового. Это рассуждения о жизни, о любви, дружбе, творчестве, болезнях, страхах, о смерти и жизни, о том, как быть свободным, о садах, где цветут разные виды лжи, где в теплицах спеют фальшивые тайны, а луна как фарфоровый лепесток лилии.
У этого сборника еще одно важное преимущество. Великолепный перевод Елены Суриц.

Книга прочитана в рамках игры «Спаси книгу – напиши рецензию». Тур № 51

Буду предельно честной, после прочтения книги мне хотелось заорать "ПАМАГИТИ!" и с диким треском вписаться в стену головой. Но, благо, я вспомнила, что еще не конец книжного марафона, а отряд заметит потерю бойца, так что пришлось взять себя в руки и, сцепив зубы, сесть за рецензию. Поэтому- моя оценка одна звезда. И то, себе. Героическая, так сказать.
Небольшая предыстория моей жизни: я окончила медицинский вуз (6 лет) и ординатуру (2 года). Но, серьезно, таких историй я еще даже от пациентов не слышала. А у нас и психиатрия была, и наркология. Точнее, рассказы пациентов обычно помещались в историю болезни, а для этой- их не напасешься. В какой-то момент ты просто теряешься в домах, улочках, смердящих нечистотах, семейных драмах, смертях графов и простолюдинов, воображаемых призраков, электрических стульях, мудрых высказываниях, неизвестных цитатах.
"Записки" в названии очень точно описывают содержание - тут действительно наброски всего: от стихов, до воспоминаний, какие-то моментальные эмоции.
Сначала ты пытаешься медитировать, читая фразы одну за другой, пытаешься складывать их в предложения и создавать полную картину происходящего. Потом ты плюешь на медитацию и просто читаешь, пытаясь угадать, что ждет тебя дальше. Потом ты бегаешь глазами от буквы к букве, безнадежно надеясь взять себя в руки. При очередной неудачной попытке- откладываешь книгу, делаешь глубокие вдохи-выдохи, находишь более удобно место/время для чтения, запасаешься провизией и вновь вступаешь в бой.
Но мы не всегда побеждаем. Поэтому, прочитав книгу, я сдаюсь. Эта книга не для меня. Другого уровня. Другой реальности. Других людей.