Проза

Очень тургеневский роман, хотя, по объему, конечно, повесть. Летом 1863 года в деревню к молодому помещику Щетинину приезжает погостить университетский приятель Яков Васильевич Рязанов. Энергичный и деятельный Щетинин пытается внедрить в своем имении новые методы и формы хозяйствования, правда, без особого успеха. Его юная жена с тем же горячим стремлением "делать настоящее дело" активно ведет домашнее хозяйство и даже занимается лечением крестьян, мужественно преодолевая брезгливость. Приезд разночинца Рязанова, успевшего разочароваться в крестьянской реформе и отчетливо видящего всю бессмысленность мелочно-реформистских преобразований помещиков-либералов, становится испытанием для семьи Щетининых.

Забавно, как автор предисловия описывает реакцию современников на повесть Слепцова. Одни страстно симпатизировали Рязанову и яростно критиковали Щетинина, другие называли Рязанова "неотесанным грубияном", а Щетинина характеризовали как "доброго и гуманного" помещика. Надо ли говорить, что правы были и те и другие. Положительных героев в романе нет, включая народные образы, которых тут тоже достаточно. Рязанов отвратительно холодный и равнодушный человек, не способный на сопереживание и деятельное сочувствие к другому. Щетинин - человек, лишенный содержания, его благие намерения на его же глазах приводят к плачевным результатам, но Щетинин только удивляется "как такое может быть?!" Поверхностное мышление не позволяет ему ни проанализировать ситуацию, ни заглянуть вглубь себя, ни оценить другого. Жена Щетинина, Марья Николаевна, уездная барышня, "стремящаяся шагать в ногу со временем", в свою очередь, демонстрирует все признаки неустойчивой эмансипированной личности: смелые разговоры, беспардонность в поведении, и одновременно легкомыслие, ветреность и болезненное самолюбие. Некому тут симпатизировать, разве что пожалеть всех хочется.

Но надо ещё отметить одну характерную особенность прозы Слепцова. "Трудное время" своего рода стенография русской провинциальной жизни определенного периода. Слепцов как будто записывает за камерой видеофиксации, точно передавая то, что видно, и то, что слышно. Например, сцена перед лавкой:

Базарная площадь. В конце виден кабак, навесы для торговли, лавочка и дума. Куры копаются середь площади; тишина, слышно, как свинья чешется об угол думы и вполголоса отрывисто похрюкивает. Письмоводитель с гостем вошли в лавочку. — Денис Иванычу, — говорит письмоводитель. — Иван Степанычу, — не глядя, отвечает лавочник. Он сидит на прилавке, в рубашке, в жилете и играет в карты с волостным писарем. Писарь в военном пальто и в резинковых калошах на босу ногу. — Писчей бумаги! — спрашивает Рязанов. — Есть. Пожалуйте! Алексей, покажи бумагу! Ходите, я вздавал. Вы зачем, Иван Степаныч? — Бросьте вы карты-то! Что, в самом деле! — Погодите. Игра тут у нас идет. Третий день хороводимся. Да чего вам требуется? Черви. — Нашатырь есть у вас? — Вам на что? Вали! вали! — Для экономии. — Это моя восьмерка. Что ты врешь? Для экономии? — Да. Ну, что же, есть, что ли? — Это нашатырь-то? — Да. Лавочник пристально смотрит себе в карты и говорит: — Мда. Вот что! Для и-ка-но-омии. Так, так. Самая подлецкая игра. Без двух. А нашатырю, похоже так, что нету. Ну, вздавай! Еще чего-с? — Да будет вам играть! — Ну!

В романе точно переданы и простонародная речь, и богатая литературными оборотами с высказываниями на французском речь дворян; есть живописные пейзажи-фотографии и короткие, но выразительные описания костюмов, интерьеров, обстановки. Подробно и последовательно описаны действия героев, но не их чувства, мысли или скрытые мотивы, если только герои не выразили что-то такое словами, жестами или поведением. Внутренний мир героев закрыт для читателя, о нем можно судить только по внешним проявлениям. Довольно странный для художественной литературы метод письма. Но, возможно, именно он делает роман (точнее, повесть) удивительно правдивым.

Слепцов оказался одним из тех авторов, которые не прошли проверку временем. По какой-то причине он оказался забыт потомками, хотя его герои когда-то вызывали ожесточенные споры. Лагеря делились, копья ломались, герои поднимались на щиты. И вот спустя время уже все абсолютно другое, хотя один из главных посылов оказался непреходящим - все тлен.

В гости к помещику с либеральными идеями приезжает друг, с котором у первого начинаются постоянные споры о хозяйстве и жизни. Под влиянием времени жена первого начинается призадумываться и выкидывать коленца. Происходит пара событий, потом друг уезжает. Все, весь сюжет помещается в эти предложения. Так чем же книга так цепляла в прошлом?

ГГ Рязанова критиковали за то, что он прибегал к острому словцу, к сарказму и никогда не соглашался, хотя сам по себе ничего не предлагал. Проактивно он повел себя только однажды, когда каким-то образом убедил дьяка отправить сына в университет.Все остальное время он вступал в споры с хозяином поместья, читал и слонялся, думая о вечном. Я прекрасно понимаю, почему не все примкнули к лагерю Рязанова. У героя есть сильные стороны, включающие в себя неординарное мышление и умение задавать правильные вопросы, но есть в герое и слабости, что делает его довольно человечным.

Потом его друг Щетинин. Хотя он и задумывался как пустой персонаж, совершающий глупые и бессмысленные телодвижение, не приносящие пользы никому, включая его самого, описание героя было каким-то даже нежным и аккуратным. Слепцов не выпятил его отрицательные стороны, а показал даже человеком, которому хочется сопереживать. Хотя в образе его и жены была какое-то непостоянство, которое не наблюдалась у протагониста, очевидно списанного  с автора.

А вот кто у меня стоял как кость в горле, так это жена Щетинина, Марья Николаевна. Ее инфантильные черты просто вымораживали. Рязанов правильно заметил, что мужа она использовала, чтобы избавиться от царства матери, а теперь Рязанова использует для освобождения от мужа. В ее поступках видится не та женщина, с которой хотелось бы себя соотносить. Она, по сути, мало чем отличается от своего мужа в наивных мечтаниях быть полезной и придать хоть чем-то смысл своей жизни. То, что она возненавидела мужа и их жизнь, переложив вину на него, - это, конечно, малодушие. Ее появление в сценах оставляло ощутимый осадочек. И я рада, что автор не пошел в тургеневскую сторону, когда друзья уводят жен.

То, за что хочется книгу любить, так это за образ Ивана Степаныча. Казалось бы, ни о чем, но он прям скрашивал иногда заунывные страницы своей эксцентричностью и олицетворял всю бессмысленность и беспощадность бытия.

Рассказ «Питомка» (1863) В. А. Слепцова — произведение о социальном зле, которое показано не через обличение, а через саму ткань повседневности. Формально это сценка из крестьянской жизни, но за внешне скромным сюжетом стоит острый общественный вопрос эпохи: судьба детей бедноты, отдаваемых на воспитание чужим людям из-за нищеты. Суть завязки такова: крестьянка, служащая кухаркой в Москве, отправляется в деревню на поиски дочери, когда-то отданной на воспитание в чужую семью. О ходе событий и развязке говорить не буду — они составляют предмет чтения.

Главная сила рассказа в том, что несправедливость здесь не обозначена прямо: ни публицистических комментариев, ни авторских проклятий крепостничеству и нищете. Всё сказано положением вещей. Само существование института «питомничества», при котором бедная женщина вынуждена отдавать ребёнка в чужие руки, чтобы выжить, — уже приговор. Ещё яснее это проявляется в том, как окружающие относятся к происходящему. Важно при этом, что у Слепцова это не «равнодушие» в нейтральном смысле: в реакции деревни смешаны сытость, злоба и привычка к чужому горю. Бабы у огородов сухо отшучиваются и бранят пришлую за пустые разговоры, старуха ворчит на «шлёнд московских», раскидывающих детей по чужим дворам, мужики у кабака гонят незнакомку, волостной писарь отчитывает упавшую в ноги мать за то, что ходит «безо время», а хозяйка избы, где героиня ночевала, деловито-любопытничает о её прошлой жизни. Но никто из них не злодей в собственном смысле: все заняты своим — сытой домашней заботой, разговорами о снах и покойниках, пьянством, службой. В этом Слепцов далеко опережает многих современников: он показывает, что социальное зло держится не на явных злодеях, а на привычке всех к неравенству — чужое несчастье воспринимается как естественная часть миропорядка.

Существенно и то, что героиня лишена даже языка для выражения своего положения. Её горе косноязычно: она сбивается, замолкает, стесняется. Бедность проявляется не только в нужде и зависимости от чужой воли, но и в невозможности назвать своё несчастье так, чтобы оно было услышано. Автор передаёт состояние героини не анализом, а жестом и поведением — и именно эта сдержанность придаёт рассказу документальную убедительность. Народная речь воспроизведена точно и без стилизации: она сама становится свидетельством определённого социального положения персонажей.

Показательно, что на этом глухом фоне человеческое участие в рассказе выступает резче. Мужик-извозчик, подвозящий героиню, — единственный в дороге, кто разглядывает в молчащей женщине не «дуру» и не «ворожку», а человека с горем, и сочувствует ему просто, без слов. Больная хозяйка, у которой живёт питомка, жалеет потерпевшую неудачу мать, отгоняет её от неуместных слёз и приносит воды — жест единственный в своём роде во всём рассказе и потому весомый: сочувствие возможно даже в этом мире, но оно редкость, а не правило. Эти две фигуры не отменяют картины всеобщей глухоты — они лишь оттеняют её и делают окончательно очевидной.

По воздействию «Питомка» примыкает к позднейшей чеховской манере: горю позволено говорить без пафоса, и от этого оно весит больше, чем при любых обличениях. Показательно и то, что рассказ высоко ценил Л. Н. Толстой. Ограничение у текста одно: персонажи даны внешне, без развёрнутой психологической характеристики, и читателю, ожидающему подробного анализа переживаний, форма может показаться упрощённой — хотя это свойство жанра сценок 1860-х, а не просчёт автора.

В целом это лаконичный и художественно цельный образец русской прозы, в котором тема социального неравенства раскрыта без деклараций — через достоверно показанную жизнь, в которой судьба бедного человека — не исключение, а норма, а сочувствие — случайность на общем фоне привычки к чужому горю.