The Catcher in the Rye

– Знаешь такую песню – «Если кто ловил кого-то сквозь густую рожь»? Мне бы…
– Там «Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь»! – Фиби такая говорит. – Это стих такой. Роберта Бёрнса.
– Я знаю, что это стих Роберта Бёрнса.
Хотя она права была. Там и впрямь «Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь». Хотя тогда я этого не знал.
– А я думал: «Если кто ловил кого-то», – говорю. – В общем, у меня перед глазами только эти малявки – играют себе во что-то на таком здоровенном поле с рожью и всяко-разно. Тыщи малявок, а рядом никого – больших никого, в смысле, – только я один. И я стою на краю какого-то долбанутого обрыва. И мне чего надо – мне надо ловить всех, чтобы вдруг с обрыва не навернулись: в смысле, они же носятся там и не смотрят, куда бегут, а я должен выскакивать откуда-то и их ловить. И больше весь день я б ничего не делал. Был бы ловцом на этом хлебном поле и всяко-разно. Я знаю, что это долбануться, только больше я б ничем не хотел быть. Я знаю, что долбануться.

Даже в такой поздний час у Эрни было полным-полно. Больше всего пижонов из школ и
колледжей. Все школы рано кончают перед рождеством, только мне не везет. В гардеробной но-
мерков не хватало, так было тесно. Но стояла тишина – сам Эрни играл на рояле. Как в церкви,
ей-богу, стоило ему сесть за рояль – сплошное благоговение, все на него молятся. А по-моему,
ни на кого молиться не стоит. Рядом со мной какие-то пары ждали столиков, и все толкались,
становились на цыпочки, лишь бы взглянуть на этого Эрни. У него над роялем висело огромное
зеркало, и сам он был освещен прожектором, чтоб все видели его лицо, когда он играл. Рук вид-
но не было – только его физиономия. Здорово заверчено. Не знаю, какую вещь он играл, когда я
вошел, но он изгадил всю музыку. Пускал эти дурацкие показные трели на высоких нотах, вооб-
ще кривлялся так, что у меня живот заболел. Но вы бы слышали, что вытворяла толпа, когда он
кончил. Вас бы, наверно, стошнило. С ума посходили. Совершенно как те идиоты в кино, кото-
рые гогочут, как гиены, в самых несмешных местах. Клянусь богом, если б я играл на рояле или
на сцене и нравился этим болванам, я бы считал это личным оскорблением. На черта мне их ап-
лодисменты? Они всегда не тому хлопают, чему надо. Если бы я был пианистом, я бы заперся в
кладовке и там играл. А когда Эрни кончил и все стали хлопать как одержимые, он повернулся
на табурете и поклонился этаким деланным, смиренным поклоном. Притворился, что он, мол, не
только замечательный пианист, но еще и скромный до чертиков. Все это была сплошная липа –
он такой сноб, каких свет не видал. Но мне все-таки было его немножко жаль. По-моему, он сам
уже не разбирается, хорошо он играет или нет. Но он тут ни при чем. Виноваты эти болваны, ко-
торые ему хлопают, – они кого угодно испортят, им только дай волю. А у меня от всего этого
опять настроение стало ужасное, такое гнусное, что я чуть не взял пальто и не вернулся к себе в
гостиницу, но было слишком рано, и мне очень не хотелось остаться одному.