Ваша оценкаРецензии
MacDuck4 октября 2012 г.Читать далееНет, господа книголюбы, это форменное безобразие. Брался за роман 3 раза. Пытался прочесть хоть 200 страниц - Б-г свидетель добросовестно пытался одолеть хваленого Пруста и сдался наконец.
Ну мука смертная! Я не представляю как от этого можно получать удовольствие.Эти унылые многословные, многостраничные описания. 5 страниц автор описывает вкус бисквита, 10 страниц - как выклянчивал у мамы поцелуй на ночь. Все бы ничего, если бы не совершенно убийственный язык.
Нагромождение огромных подчиненных предложений, отвлечений, причастных оборотов, - начинаешь читать и к концу предложения забываешь о чем начиналось. Ну вот судите сами:
Так вот, на протяжении долгого времени, когда я просыпался по ночам и вновь и вновь вспоминал Комбре, передо мной на фоне полной темноты возникало нечто вроде освещенного вертикального разреза – так вспышка бенгальского огня или электрический фонарь озаряют и выхватывают из мрака отдельные части здания, между тем как все остальное окутано тьмой: на довольно широком пространстве мне грезилась маленькая гостиная, столовая, начало темной аллеи, откуда появлялся Сван, невольный виновник моих огорчений, и передняя, где я делал несколько шагов к лестнице, по которой мне так горько было подниматься, – лестница представляла собой единственную и притом очень узкую поверхность неправильной пирамиды, а ее вершиной служила моя спальня со стеклянной дверью в коридорчик: в эту дверь ко мне входила мама; словом, то была видимая всегда в один и тот же час, отграниченная от всего окружающего, выступавшая из темноты неизменная декорация (вроде тех, которые воспроизводятся на первой странице старых пьес в изданиях, предназначенных для провинциальных театров), – декорация моего ухода спать, как если бы весь Комбре состоял из двух этажей одного-единственного дома, соединенных узкой лестничкой, и как если бы там всегда было семь часов вечера.
Это ОДНО предложение!или
Наконец, продолжая идти от внутренних к поверхностным слоям моего сознания, – а эти слои сосуществовали и соприкасались в нем, – я, прежде чем достичь окружающего их реального горизонта, испытывал наслаждения иного рода: наслаждение уютно устроиться, дышать ароматным воздухом, знать, что никто из гостей мне здесь не помешает, а когда на колокольне Св. Илария били часы – наслаждение видеть, как капля за каплей падает уже минувшая часть дня, – наслаждение, длившееся до тех пор, пока не раздавался последний удар, который позволял мне подсчитать общее число ударов и после которого наступала долгая тишина, казалось начинавшая в глубоком небе новую часть дня, предназначавшуюся мне для чтения до вкусного обеда, который сейчас готовила Франсуаза и который должен был подкрепить мои силы, уставшие следовать за превратностями судьбы героя книги.или еще ОДНО ПРЕДЛОЖЕНИЕ:
Видна ли она была нам в пять часов дня, слева, когда мы ходили за письмами на почту, через несколько домов от нас, неожиданно вздымавшаяся одинокой вершиной над грядою крыш; или если мы шли в противоположном направлении – справиться о здоровье г-жи Сазра, – и, зная, что надо свернуть на вторую улицу после колокольни, следили взглядом за этою грядою, после подъема шедшею под уклон; или если мы направлялись еще дальше от колокольни, на вокзал, и, видная сбоку, повернутая в профиль, она показывала нам другие срезы и плоскости, подобно геометрическому телу, застигнутому в прежде не наблюдавшийся момент его вращения вокруг оси; или, наконец, с берегов Вивоны, когда от абсиды, напрягшей все свои мускулы и приподнятой расстоянием, казалось, сыпались искры – так она силилась помочь колокольне устремить шпиль прямо в небо, – словом, колокольня неизменно притягивала взор, она господствовала надо всем, ее неожиданно возникавшая игла собирала вокруг себя дома и поднималась предо мною, точно перст Божий, – тело Бога могло быть от меня скрыто в толпе людей, но благодаря этому персту я никогда бы не смешал его с толпой.Бесконечные мучительные и мутные воспоминания своих ощущений, бликов, мыслей, звуков, - вся это как-то громоздко, аляповато, давяще. Персонажи не складываются в образы - какие-то обрывки людей.
У меня даже мухи передохли от скуки пока пытался читать Пруста, верите? У кого был хронический запор, у Пруста или у переводчика? Возможно, в той части, до которой я не домучил книгу содержится что-то гениальное. Возможно. Но я этого не узнаю, ибо не готов платить такую цену и заниматься мазохизмом сотни страниц.
PS:
И как по иронии попался автобиографический роман "Другие берега" Набокова: какой легкий, изящный слог, как приятно такое описание детства контрастирует с прустовской вымученной "свинцовостью".26879
Moonzuk27 марта 2024 г.Начало
Читать далееЕсть книги, которые вроде как бы стыдно не прочитать. Однако, чтение все откладывается. Останавливают две вещи: объем и некое почтение перед авторитетом произведения - не беллетристика, читать надо медленно, а значит нужно достаточное количество времени (желательно ежедневного).
С Прустом случилось так. Том "У Германтов" ("Зарубежный роман ХХ века", перевод Любимова) был у меня с восьмидесятых годов. Но с середины не начнешь, в бумаге Пруста в те годы найти было трудно. Да, наверное, и страстного желания прочитать не было - ведь уже давно в любом переводе можно найти электронный вариант. Но - "мы любим бумажные книги". И вот в прошлом году в нашем "Букинисте" встретил "Пленницу", изданную в той же серии. И, наконец, у меня появились "По направлению к Свану" и "Под сенью девушек в цвету" в нужном издании и переводе. Начало есть, желание начинать чтение тоже. Такая вот история.
Впечатление. Текст для восприятия непростой. Пресловутый "поток сознания", когда за вкусом чая с кусочком бисквита через сложную цепочку ассоциаций возникает воспоминание о тете Леонии, ее служанке Франсуазе, их спокойном бессобытийном бытии, о лете в Комбре. Эпизоды и лица сменяют друг друга, часто подчиняясь не временнОй или логической связи, а так же как мысли - возникающие иногда в последовательности абсолютно нелогичной.
Прежде чем выйти из церкви, я опускался перед алтарем на колени, а когда вставал с колен, то внезапно ощущал, что от боярышника ко мне доносится сладко-горький запах миндаля, и тут я замечал на цветах пятнышки с желтоватым отливом, и я представлял себе, что этот запах скрывается под ними, — так вкус миндального пирожного таится под его пригорелою корочкой и точно так же нежность щек дочки Вентейля скрывается под веснушками. В противовес безмолвной неподвижности боярышника, прерывистый этот запах был как бы шелестом той напряженной жизни, от которой трепетал весь алтарь, подобно деревенской изгороди, где шевелятся живые усики, напоминающие почти рыжие тычинки некоторых цветов, как будто не утративших весенней ядовитости, назойливости, свойственной насекомым, сегодня преображенным в цветы.Герой, от лица которого ведется повествование, в памяти своей пытается вернуться в то "утраченное время", которое есть у каждого из нас. А здесь - это годы детства, а шире - годы до Великой войны, ставшей катастрофой для многих из поколения Пруста, катастрофой, уничтожившей веру в движение цивилизации "по направлению" к идеалам гуманизма.
Другой герой - Шарль Сван, выходец из богатой буржуазной семьи, но принятый в аристократических кругах, благодаря своему интеллекту, образованности, тонкому пониманию искусства, умению в разговоре изящно выразить свою мысль. Странной кажется его любовь к Одетте де Креси - женщине весьма заурядной, не слишком умной, но у Свана она ассоциируется с живописными идеалами женской красоты, а начало любви возникает при слиянии поразившей его музыкальной фразы с обликом Одетты. Хроника чувств Свана к этой женщине детальна и внутренне подробна. Но рассказ этот передает развитие чувств героя. О том, что движет поступками Одетты, каковы ее чувства к Свану автор прямо не говорит. Рассказ обрывается в момент охлаждения (просветления?) Свана и переходит к воспоминаниям Марселя о зарождении его детского чувства к дочери Свана и Одеты.
Буду читать дальше.
251,7K
ngur7 февраля 2024 г.А король-то голый
Читать далееКогда на вопрос "Чем занимаешься?", отвечаешь "Читаю Пруста", – у людей так уважительно вытягиваются лица. Это забавно. Это тем забавнее, что никогда такой реакции не бывает ни на Томаса Манна ("А."), ни на Данте ("А."), ни даже на Джойса ("Кто это?"). Такая специфическая реакция случается исключительно на Пруста, потому что все знают: он написал нечто дико гениальное, но настолько же сложное, и читать его под силу только выдающемуся умнику.
В действительности ничего подобного нет. Чтение Пруста не требует ни большой эрудиции, как чтение Джойса, ни прокачанного абстрактного мышления, без которого не составишь себе целостной картины дантовского «Рая», ни терпения и дисциплины, каких требует Томас Манн. Единственная причина, почему Пруста трудно читать – он плохо пишет.
Первое – манера вставлять между словами одного предложения абзац, который можно было бы поместить раньше или потом:
Но я был до сих пор лишь на пути к вершине моего счастья; я вознесся на нее наконец (лишь в эту минуту осененный откровением, что не «величественные и грозные, как море, люди со сверкающими бронзой доспехами под складками кроваво-красных плащей» будут на следующей неделе, накануне Пасхи, прогуливаться по улицам Венеции, наполненным плеском волн и озаренным красноватым отблеском фресок Джорджоне, но что я сам, возможно, окажусь тем крошечным человечком в котелке, стоящим перед порталами Святого Марка, которого мне показывали на большой фотографии этого собора), когда услышал обращенные ко мне слова отца: «Должно быть, еще холодно на Большом канале, ты хорошо бы сделал, если бы положил на всякий случай себе в чемодан зимнее пальто и теплый костюм».Второе – чудовищное нагромождение придаточных предложений с причастными и деепричастными оборотами:
Но моя мать, по-видимому, не обнаружила ничего особенно заманчивого в этом отделении Труа Картье, где Сван, пока она была там, воспринимал ее как определенную личность, с которой у него были связаны воспоминания, заставившие его подойти к ней и поздороваться.Третье – громоздкие, натужные, неубедительные метафоры, доходящие в своей вычурности до анекдота, как в том эпизоде, где у Одетты едва не выпали глаза:
...закатившиеся за приспущенные веки блестящие глаза ее, большие и тонко очерченные, как глаза Боттичеллиевых флоринтиянок, казалось, готовы были оторваться и упасть словно две крупные слезы.Четвертое – нежелание ясно и точно выражать свою мысль. Именно отсюда проистекает многословие Пруста. Он сыпет, сыпет словами, как песком в глаза, надеясь, верно, таким образом отвлечь читателя от понимания, что изображать тонкие движения души у него получается, примерно как у слона - танцевать на проволоке.
Здесь необходимо заметить, что все отмеченное пропадает, едва речь заходит о музыке – и Пруст внезапно начинает излагать ясно, и слова находятся точные, и метафоры.
Но что касается всяких мыслительных и чувственных движений героев, ему непременно нужно, чтобы читатель прибегал к настоящей дешифровке. Нельзя просто взять и зачитать кому-то отрывок из Пруста – его непременно придется сопровождать толкованием. Хорошо, если у читателя развито интуитивное восприятие. Но если нет, приходится брать и перекладывать на нормальный язык.
К примеру, вот такой пассаж:
Сожительствуя в уме Одетты с представлениями поступков, которые она утаивала от Свана, другие ее поступки мало-помалу окрашивались в цвет поступков утаиваемых, заражались ими, так что она не способна была подметить в них ничего странного, и они не звучали фальшиво в той специфической обстановке, куда она их поместила; но когда она рассказывала о них Свану, тот ужасался: так явственно выдавали они атмосферу, которой были окружены.О чем таким образом - стреляя из-под левой ноги да через голову в правую пятку - сообщает нам автор? Да о том, что возлюбленная его героя так погрязла в разврате, что уже хороших поступков при всем желании не отличала от дурных, и поэтому частенько попадала впросак, выбалтывая, как нечто само собой разумеющееся, то, что в действительности шокировало обычный вкус. Зачем ему понадобился столь изломанный стиль, чтобы высказать эту, в общем-то, банальную вещь? Может быть, чтобы она не выглядела такой банальной? Рискните «раздеть» таким образом любой фрагмент, показавшийся глубокомысленным, и найдете нечто до пошлости обыкновенное.
Вот и можно было бы примириться с нелепым стилем Пруста, с его «лучами света, уплотняющимися как кирпичи» и потоком дождя, похожим на стаю перелетных птиц, если бы не эта удручающая банальность: обыватель пишет про обывателя. Он, вообще, является очень типичным представителем французской литературы своего времени – кропает любовно-социальный роман с уклоном в романтический эстетизм. Грубо говоря, Ги де Мопассан пополам с Теофилем Готье.И надо сказать, что когда Пруст описывает людей во взаимодействии, он неплох. Рассказывая об отношениях старой служанки Франзуазы с ее старой хозяйкой Леонией, описывая кружок Вердюренов или музыкальный вечер у маркизы де Сент-Эверт, он делает занятные сравнения, изящные обобщения, любопытные наблюдения, демонстрирует чувство юмора и рисует очень образные картины:
Когда я сошел вниз, Франсуаза в задней кухне, выходившей на птичий двор, резала цыпленка, который, благодаря своему отчаянному и вполне понятному сопротивлению, сопровождавшемуся, однако, криками взбешенной Франсуазы, метившей ему ножом как раз под ухо: «Ах ты, паршивец! Ах ты, паршивец!» - выставлял святую доброту и мягкосердечие нашей служанки в несколько невыгодном свете/.../Но все, что есть привлекательного в Прусте, конечно, не составило бы ему литературного имени – как сказала фрекен Бок, "на телевидении такого добра пруд пруди". Другое дело этот нарочито усложненный стиль. Тут есть обо что почесаться читательскому самолюбию.
В том, что стиль усложнен именно нарочито, легко убедиться, сопоставив изложение внешних событий и прямой речи персонажей с описаниями мыслей и чувств. Вероятно, Пруст полагал, что мысли и чувства человека, тем более, такого человека, каков его герой, не могут быть ясными и понятными, соответственно, и писать о них надлежит как можно более путано.Мыслечувствие – главное, за что славят Пруста: вроде как ведет он читателя по лабиринтам памяти, где каждый шорох, каждый листик наполнены целой гаммой ассоциативных чувств и мыслей. Это как раз и должно было стать тем мостиком, который соединил бы нас с Прустом: я тоже крепко привязана к прошлому, не понаслышке знаю, что такое ассоциативное мышление и доводящая до болезни рефлексия; мечтательность, способность замещать реальность воображаемым, страстная увлеченность – все это знакомо мне очень хорошо. Но как же было соединиться с автором, который тупо врет. Взять эпизод из первой части, в котором юный Марсель едет рядом с кучером. Поздний вечер. Созерцание окрестных красот пробуждает в его трепетной душе непреодолимое желание записать свои видения немедленно, и он это делает, описывая, как на горизонте чернеют в последних лучах заката башни церквей. Но это же фантастика. Сидя на облучке кареты, в темноте карандашом написать такой большой текст, какой у него выпелся. Вы попробуйте днем, при ярком солнце, в салоне современного автомобиля на современной дороге современной авторучкой в блокноте с жестким основанием написать хотя бы страницу. Попробуйте, попробуйте. Вы тогда тоже проникнетесь этой сценой, как я.
И все эти пузырьки, многозначительно выпрыгивающие из-под листа кувшинки, и пылинки, и прочие отсветы в изображении Пруста выглядят для меня фальшивыми.Знакомые предметы, мысли, чувства в его исполнении представляются нездоровыми. Вроде зацикленности подростка на том, что мама непременно должна поцеловать его перед сном (можно подумать, что мальчишке лет пять, не более). Или пресловутая "любовь Свана": где там любовь, это маниакальная зависимость себялюба, погрузившегося в очередную игру.
Пруст не инициирует читательского со-действия, со-творчества, он, как сферический конь в вакууме, абсолютно замкнут в своем тексте и не допускает общения. Поэтому мысль фактически бездействует, лишь фиксируя написанное и не испытывая ни малейшей потребности подхватить, повертеть, рассмотреть, примерить, восхититься, наконец.
Наконец, мое неприятие или, если угодно, непонимание Пруста – не когнитивного, а этического свойства. Типа того, как не понимаешь человека, считающего Твомбли художником: все объяснимо, но непонятно. Поэтому вслед за Джойсом, который не нашел у Пруста никакого таланта, но с большим основанием (Джойс, молодчага, прочитал лишь несколько страниц, я – весь первый том) скажу: слухи о гениальности Пруста очень сильно преувеличены.
251,7K
corneille17 января 2024 г.простая для меня игрушка обратилась для него в предмет бесконечных страданий, стала ценой его жизни
Читать далеевсё начинается с загадки об этажах (о которой можно прочесть ниже), точнее, с переезда рассказчика, шокирующих подробностей о будущности сен-лу и стремлении быть принятым у германтов. если фраза о сен-лу, брошенная в самом начале тома, не поменяет судьбы героя в нынешнем томе, то герцогиня германтская (бывшая принцесса де лом) занимает собой все пространство шестисотстраничного третьего тома, несмотря на свою хорошенькую фигуру. подобного рода "заглядывания в будущее" видны с первого тома, впрочем, ровно как и некоторые погрешности в именах, местах, названиях, вызванные тем, что цикл так и не был до конца отредактирован.
'вернувшись из комической оперы'(перевод а. франковского)
'вернувшись из оперы' (перевод е. баевской)как то комментирует французский исследователь бернар бран (здесь и далее перевод его комментариев мой):'в ранних версиях этого текста пруст разворачивал действие в театре 'комическая опера' [собственно, так и передает франковский], и иногда в тексте встречаются не исправленные погрешности. также некоторые персонажи имеют непостоянные семейные связи. в большинстве случаев, но не систематически, 'дочь' жюпьена становится его 'племянницей'. имена второстепенных персонажей не всегда фиксированы. мы увидим, что архивариуса, который посещает госпожу де вильпаризи, иногда называют девалленер, иногда валисмер, или просто валленер. эти несоответствия можно объяснить тем, в каких условиях пруст работал над изданием этого тома, начиная с 'черновиков', не успевая вносить необходимые правки'.
и одна из самых известных сюжетных дыр романа - эпименидовское долголетие франсуазы, которая с возрастом не стареет, но становится лучше, как вино. если появление адольфато в качестве двоюродного дядюшки, то в качестве дедушки можно списать на описку, то явные анахронизмы пруста не случайны - это намеренное изменение правил под свою игру. не зря пруст учился у бальзакавыстраиванию своей вселенной, где растиньяк куда важнее наполеона, и наполеон достоин упоминания постольку, постольку он знаком с выдуманными героинями бальзака.
подобно гостям миссис дэллоуэй, зрители театра походят на рыб в аквариуме: медленно плывущие по залу в пышных одеяниях. рассказчик размышляет о многих, в особенности о германтах, что так манят его с детства. в конце тома, остыв к герцогине германтской, рассказчик мысленно устремляется к ее двоюродной сестре - принцессе германтской, кажется, напрочь забыв, что в начале тома, увидев ее в театре, он подумал, что она некрасива и дурно одета.
но то будет после, а сейчас он беседует с сен-лу.
'comment m'ennuyer, mais voyons! joie! pleurs de joie! félicité inconnue!'
'неприятно? что вы, помилуйте! о радость! слезы радости! невиданное блаженство!' (перевод а. франковского)это цитата из блеза паскаля, когда его коснулась божественная благодать. и снова сен-лу показывает себя лучшим другом, таким образом реагируя на предложение рассказчика перейти наконец на 'ты'. но что настораживает, так это то, что он этим дословным цитированием он стал походить на шарлюса: тонкого знатока литературы. то ли еще будет, мужские герои у пруста кончают особенно печально. впрочем, куда сильнее сходство со сванном: в любви их судьбы пересекаются, с той лишь разницей, что сен-лу и не думает жениться на рашель, своей любовнице. он подумывает вступить в брак по расчету, чтобы и дальше иметь финансовую возможность удержать подле себя рашель, ту самую, что несколько лет назад провела в борделе ночь с рассказчиком. пруст в отношении рашель употребляет слово "la maîtresse", что в первую очередь переводится как "хозяйка", госпожа над сен-лу, а потом уже "любовница". знает ли сен-лу рашель за двадцать франков? во всяком случае, сен-лу дает ей прозвище "zézette", что означает женские половые органы.
рассказчик не всегда понимал, что такое дружба, но он прекрасно осознавал, что уловками можно добиться желаемого. вместо того, чтобы открыто признаться другу в симпатии к герцогине германтской, он говорит, что желал бы с ней увидеться, поскольку в ее коллекции есть прекрасная картина эльстира. здесь он походит на маленького героя из первого тома, когда он сочиняет целую историю, лишь бы заманить мать в свой комнату и добиться от нее поцелуя перед сном. так он поступает и с сен-лу, поскольку не ценил его дружбу в полной мере в том смысле, который закладывал в него аристотель. рассказчик находит дружбу пагубной для духовной жизни, ведь в дружбе мы жертвуем
"часть нас самих ради поверхностного "я", которое не находит радости в себе самом, как другое наше "я", а только расплывчато умиляется, когда чувствует себя поддержанным внешней опорой и находит приют в чужой индивидуальности"(перевод а. франковского)рассказчик недоумевает, как такие умные люди, как ницше, придавали настолько важное значение дружбе, что в его глазах выглядит сереньким, хотя он и отдает должное тому, что в дружбе мы находим тепло, которого не может найти в себе самих.
мы отправляемся на вечер к госпоже де вильпаризи. здесь мы видим блока, уже ставшего драматургом. как пишет в "поэтике пруста" исследователь андрей михайлов: 'в книге 'у германтов' один из персонажей, друг рассказчика блок, во время светского приема невзначай опрокидывает дорогую китайскую вазу, совсем как князь мышкин; французские комментаторы связывают это место романа с аналогичным случаем из жизни писателя, не видя здесь возможного отголоска чтения прустом 'идиота' достоевского'. сравнение блока с мышкиным кажется невероятным: блок здесь представлен иронично, он сразу обвиняет в содеянном слуг, мышкин подобного себе позволить бы не смог. потому сенат вынес вердикт: это поклон пруста в сторону достоевского.
на вечере, о чудо, герцогиня германсткая, хотя это и не то же, что и быть принятым у нее дома. как и ожидалось, столкновение с реальностью для рассказчика оказалось малоприятным:
"какая дура, - думал я, раздраженный ледяным приемом, который она мне оказала. я испытывал особого рода желчное удовольствие, констатируя, что она совершенно не понимает метерлинка. - и ради подобной женщины я проделывал каждое утро столько километров" (перевод а. франковского).герой во многом лукавит, но верно одно: он перестал видеть в ней богиню или фею, какой воображал, а стал замечать женщину: пусть и зачастую повторяющую чужие речи, но остроумную, привлекательную, модную, но несчастную в браке с супругом, который постоянно ей изменяет. большая часть третьего тома будет посвящена раскрытию аристократического общества, там во всей красе раскроется талант пруста как сатирика.
открывается же вторая часть третьего тома болезнью бабушки. бесконечная вереница докторов посещает бабушку, в то время как с рассказчиком совершенно молча по нескольку часов просиживал писатель бергот. он приходил каждый день, тяжело поднимаясь и опускаясь по лестнице, потому что он очень болел. если раньше он любил посещать дома, где мог говорит без умолку, то теперь же - те дома, где можно чувствовать себя непринужденно, одним словом, молчать, поскольку говорил он теперь с трудом. и снова опоздание: маленький рассказчик из первого тома был бы в неописуемом восторге от ежедневных заходов кумира, но не теперь - он больше не восхищался им, как в детстве.
проходит время, приходит альбертина, чье "розовое появление" поражает рассказчика. она говорит ему, что слышала
'по поводу одной дуэли, на которой я дрался, она сказала про моих секундантов: 'изысканные люди' (перевод а. франковского)пруст любит шокировать читателя то размахивающим кулаками антимилитариста сен-лу, то сценой с диваном и кузиной, а теперь появляется дуэль рассказчика, на которую раньше и намека не было. бернар бран оставляет следующий комментарий:'жан бэро и гюстав де борда были свидетелями дуэли между прустом и жаном лореном, которая состоялась в медо в начале 1897 года. журналист намекнул, что пруст и люсьен доде[которому и посвящен роман], питали друг к другу особую дружбу'. факт общеизвестный, но зачем оставлять его в примечаниях? неужели по схожему поводу и рассказчик принял, а может и бросил вызов другому человеку? неистовый полет фантазии читателей вполне закономерен, учитывая, что несколько лет из жизни рассказчика еще не раз будут пропадать.
альбертина исчезла так же быстро, как и появилась, оставив за собой флер таинственности. несмотря на всю прозрачность альбертины, рассказчик наполняет ее тайной, словно это делает героиню более притягательной. как и в искусстве, в женщине должна быть загадка.
много загадок и в шарлюсе, тоже принадлежащему к роду германтов. сходство со сванновской дикцией навязчиво упоминается героем, возможно, потому, что оба были красноречивы и интеллектуальны, но тайн у шарлюса явно больше. читатель, не знающий дальнейших событий, недоумевает, почему шарлюс отказывает всем кучерам, пока не наталкивается на самого пьяного, почему он расспрашивает о блоке, зачем дарит рассказчику книгу бергота, наконец, почему герцогиня сказала, что у меме(так она зовет его ласково, по-родственному) женское сердце, что вызвало бурю эмоций и протестов герцога, возразившего ей, что меме - самый мужественный, которого он когда-либо знал. шарлюс нам дорог тем, что он пробуждает рассказчика от пассивного наблюдения, делая из него разъяренного быка, что растоптал шляпу шарлюса в порыве гнева, до конца не понимая, каких отношений от него добивается шарлюс. видимо, рассказчик совсем позабыл его выпученные глаза, что пожирали его во втором томе.
почти добрых двести страниц посвящено теме, которую можно назвать как "искусство быть германтом". это не только каламбуры, непонимание элитой острот герцогини орианы германтской, чванства и донжуанства герцога базена германтского и странных наклонностей шарлюса, но и несчастный брак германтских, неумело скрываемый улыбками базена на шутки орианы и деланное равнодушие герцогини на любовные походы герцога и его отказы дать ей денег на благотворительность, но и во многом драматическое появление сванна. сванн сообщает германтам о своей скорой гибели, пока герцог нетерпеливо смотрит на часы, думая о грядущем вечере. веселое расположение духа не позволяет ему принимать слова сванна всерьез, да и, в конце концов, если он скоро покойник, то не лучше ли подумать о живых, что опаздывают на прием. этический кодекс светского общества сообщает герцогине примерно то же самое: поторапливаемая своим супругом, она идет менять черные туфли на красные, вместо того, чтобы менять планы на вечер и остаться с другом.
или кем она его считала. если вообще считала.
несколько слов о переводе. проведем сопоставительный анализ нескольких отрывков двух переводов: франковского и баевской. о них сказано много, напомним лишь, что франковский - современник пруста, баевская - ныне живущая переводчица.
'certes les domestiques ne remuaient pas moins dans le 'sixième' de notre ancienne demeure'
'конечно, и на шестом этаже нашей прежней квартиры слуги двигались не меньше' (перевод а. франковского)
'конечно, на седьмом этаже нашего старого жилья прислуга сновала взад и вперед не меньше' (перевод е. баевской)так шестой или седьмой? конечно, седьмой. au rez-de-chaussée (rdc) или en rez-de-jardin (rdj) - все обозначения наших первых этажей, а у французов - нулевых. в первом случае этаж около проезжей части, во втором - около сада, зелени. с le premier étage счет у французов начинается, а у нас продолжается, поэтому переводиться будет как 'второй этаж'. le deuxième étage - третий этаж, le troisième étage - четвертый этаж, и так до седьмого этажа, куда переехал рассказчик . выходит, баевская лишь адаптировала французские этажи к нашим реалиям. что интересно, марсель пруст при своем переезде тоже жил на шестом этаже, но эту информацию я подчерпнула у... баевской! выходит, если баевская снова адаптировала этажи, то пруст жил на пятом (для французов) этаже. важно, что на шестом этаже жили слуги, ниже, на пятом, - господа, вполне возможно, что рассказчик имел в виду беспокойство франсуазы по топоту слуг, но о себе он не говорил, что жил он шестом этаже. значит, и сам пруст жил на пятом (если уж баевская накидывает этаж по русским реалиям, то нужно вычесть).
многими страницами позднее мы встречаем любопытный каламбур:
'tiens, quand on parle de saint-loup', dit mme de guermantes.
- ah! quand on parle de saint-loup, je comprends, dit le diplomate belge en riant aux éclates'.
'- глядите: про волка речь... - проговорила герцогиня.
- а-а, про волка речь..., понимаю, - сказал бельгийский дипломат, громко расхохотавшись'. (перевод а. франковского)
'- легок на помине, - заметила герцогиня.
- а, легок на помине, понимаю! - сказал бельгийский дипломат, заливаясь смехом'. (перевод е. баевской)в оригинале нет отдельного слова 'loup'("волк"), поскольку оно уже встроено в имя сен-лу. и выражение 'quand on parle de loup' означает 'легок на помине', именно поэтому баевская переводит этот каламбур таким образом, хотя созвучие имени сен-лу со словом 'волк' пропадает.
в переводах баевской заметна тенденция сделать пруста родным для русскоязычного читателя: франсуаза у нее говорит как русская крестьянка ("кабы", "небось", "проклятущую", "беснуется", "день-деньской"), la mairesse (мэресса) превращается у нее в "градоначальственную даму" . баевская в предисловии к третьему тому проводит параллели с "детством. отрочеством. юностью" л.н. толстого, чтобы у читателя были определенные аналогии. по делезу, она - расшифровщик интерпретаций, делающий пруста таким понятным и простым, каким он не является ни в оригинале, ни в переводе франковского. баевская доходит до того, что исправляет прустовские описки: un grand oncle у нее стал "дедушкой", постарев на несколько лет, хотя спустя несколько строк происходит омоложение: он снова дядя.
в самой опасной тропе - каламбуров, видно следующее:
- faut-il que j'éteinde?
- teigne? - прикажете затушить?
- задушить? (перевод а. франковского) - хочете, я ее погашу?
- хочете, я ее укушу? (перевод е. баевской)как видно из оригинала, неясно, на кого направлено действие, хотя это читается между строк: в данном пассаже франсуаза спрашивает о свече, явно подразумевая и альбертину, которая ей не нравится. одним словом, то, что называется подтекстом, у баевской обретает форму и такую ясность, что из текста пропадает всякая недосказанность и таинственность.
о многом не сказано: о легендарном монологе леграндена, деле дрейфуса, тюбе, закулисных интригах рашель, мадемуазель стермарья, рассуждениях пруста о фотографии. но это не значит, что это отнюдь не важно, - это значит, что поиски утраченного времени все еще продолжатся.
Содержит спойлеры25800- faut-il que j'éteinde?
Helena199622 сентября 2019 г.Читать далееКак-то так внезапно, вдруг, получилось с этим романом, что я его взялась читать. И люди опытные мне еще намекнули - не все так просто с ним. А непросто, оказалось, начиная с переводов.
О том, что существует несколько переводов, я узнала, когда открыла аннотацию к изданию книги, на которую когда-то давно положила глаз, и по случайности - а в жизни ничего не бывает случайного - это оказался перевод Елены Баевской. Собственно, и аннотация подталкивала к тому, чтобы и скачать книгу именно в переводе Баевской. И там она в предисловии объясняет, почему же состоялся этот, который уже по счету, перевод, и главное - для чего. Ведь есть еще классические - перевод Адриана Франковского, сделанный еще в 20-годы, и перевод Николая Любимова, сделанный в 70-х. И менее известный - Андрея Федорова. Зачем же еще один перевод?
Во, первых, на этот вопрос отвечает сама Баевская, ссылаясь на французское издание 1989 года, с которого и был сделан перевод и проведена нешуточная работа с черновиками и прочими материалами автора.
И во-вторых, прочитав книгу, хочу сказать, что мне скучно не было. Отнюдь. Я не могла оторваться. Притом, что я человек по образованию и профессии далекий от литературы и филологии как науки. И не очень разбирающийся в том числе в модернизме-постмодернизме. Мне либо нравится, либо - нет.
Но я просто подпадала под очарование слога. Сказать, что у Пруста образный слог - это ничего не сказать. От так вкусно и медитативно рассказывает, что остается только следовать за ним в каком-то трансе. Чего бы это ни касалось. Впечатлений детства, описаний природы или тем, как автор доносит до нас музыкальные впечатления, и при этом в ход идут все органы чувств. Описывается какой-то момент, а нам хочется, наверное, как и расказчику, удержать этот момент в руках, не отпускать. И в тоже время накрывает с головой ощущение, что мы уйдем, а это все останется.
Тяжелее было уже с любовными переживаниями Сванна. Тяжелее и в то же время проще. В чем-то проникаешься его драмой, а в чем-то - нет. Со стороны многое виднее и понятнее. Так же, как и то, как человек сам себя изводит. Любовь бывает и недоброй, в том смысле, что каждый любящий - эгоист, и если в силу характера человек позволяет себя наслаждаться своей властью над другим... В общем, о чем тут говорить. Мне этот немаленький кусок напомнил Флобера.
И - то, что хотела сказать о переводе Баевской. Он мне показался намного художественнее и поэтичнее, более живой, где все чувства вовлекаются в процесс, перетекая даже в другое качество.
PS. Позже, чем писались все эти слова, натолкнулась аж на две статьи, посвященных переводам Елены Баевской. Это "Метафизика ремесла" Натальи Мавлевич, из которой не могу не привести хотя бы кусочек
Впечатление такое, будто промыли стекло или стерли пыль и наконец ясно проступило изображение. Текст задышал, и полной грудью вздохнул читатель. Для меня доказательством адекватности перевода стало то, что, читая его, я, точно так же, как при чтении оригинала, должна была каждые несколько страниц откладывать книгу, не от усталости и перенапряжения, а от волнения. Хотелось немедленно с кем-то поделиться...И вторая статья известного переводчика Веры Мильчиной, где она, в частности, сравнивает перевод Баевской с другими переводами:" Однако когда читаешь новый перевод, об этом не думаешь; кажется, что все сделано легко, без усилия. Случаи, когда хочется заглянуть в оригинал и проверить, а что там, собственно, было у Пруста,— сравнительно редки. Любимовский перевод вызывает такое желание очень часто — как иначе убедиться, что Пруст писал не тем усредненным, а порой и вульгарным языком, каким он зачастую изъясняется по воле Любимова? Перевод Франковского заставляет вспоминать об оригинале реже, но не потому, что он безупречен, а потому, что Франковский гораздо чаще сохраняет в неприкосновенности структуру французской фразы. Для понимания того, что было у Пруста, это скорее удобно; для понимания того, что хотел сказать Пруст,— скорее нет. Чтобы сделать Пруста по-настоящему внятным, его бесконечные, сложно составленные фразы необходимо подвергнуть многочисленным трансформациям. Баевская так и поступает: французские конструкции и обороты она заменяет своими — адекватными, но удобочитаемыми и даже, я бы сказала, уютными.
Один простенький пример. Я думаю, даже те, кто Пруста не открывали, слышали, что у него упоминается какое-то то ли печенье, то ли пирожное "мадлен", которое герой съел — и сразу "вспомнил все". Так вот, у Франковского повествователь ел дословную "маленькую мадлену", у Любимова — творчески переработанный "бисквит", у Баевской же ему достается печенье "мадленка". Очень по-домашнему и очень естественно по-русски (можно было, кстати, пойти дальше и назвать печенье "магдалинкой", ведь эта самая petite madeleine как раз и есть маленькая Магдалина; французы вообще любят религиозные кондитерские изделия, у них до сих пор в хороших булочных можно увидеть "монахиню" — эклер из трех шаров, поставленных друг на друга на манер снежной бабы).
Фразы у Пруста такие длинные и сложные, что никакого окончательного, раз и навсегда возведенного в эталон перевода его романа, видимо, не может существовать в принципе. Раз и навсегда можно перевести только фразу: "Я вас любил". А Пруст позволяет расставлять свои слова в переводе очень многими способами. Да и слова эти могут быть разными; одно дело употребить ученый термин "метемпсихоза", как сделали предшественники Баевской, а другое — написать "переселение душ". Говорят, у компьютерщиков есть выражение — "дружелюбный интерфейс"; так вот, я бы сказала, что перевод Баевской — это перевод с дружелюбным интерфейсом. Он не упрощает Пруста, но облегчает общение с ним. А общаться с Прустом в высшей степени интересно. В молодости мне казалось, что главное там — про любовь и про ревность; потом выяснилось, что ничуть не менее, а то и более интересно — про социальную стратификацию общества и про то, какие у каждого слоя и сословия есть предрассудки и фанаберии. И что такое снобизм. Очень умно и очень актуально."
256,4K
evercallian15 июля 2018 г.Читать далееЗакончила читать вторую часть семитомной эпопеи Марселя Пруста "В поисках утраченного времени" под названием "Под сенью девушек в цвету". И скажу вам, оно невероятно говорящее: в этой части романа прослеживается период взросления из мальчика в юношу, которому не чужды влечения и влюбленность. В этой книге, как мне показалось, еще меньше действий, и гораздо больше размышлений, настолько, что можно предположить, что этот роман и не похож на роман вовсе, а больше на поток сознания. Еще одно доказательство тому, что данный цикл предназначен не для каждого читателя, и даже каждого настроения читателя. Но несмотря на это, Пруст - хороший, не похожий на других писатель, в чьи романы хочется погружаться снова и снова. А еще я поняла, что не поняла ничего главного, читая первые два тома, и чтобы видеть картину в целом, мне уже так хочется прочесть оставшиеся пять томов. И как жаль, как жаль! Что нет больше изданных романов Марселя Пруста в этом издательстве с переводом конкретного автора, и не понятно, будут ли издавать остальные тома дальше, и есть ли смысл моего ожидания, либо нужно преступать к чтению книг с другим переводчиком?
257,6K- evercallian9 июля 2018 г.Читать далее
В моей голове поселилась навязчивая идея во что бы то ни стало прочесть в этой жизни 7-томную эпопею Марселя Пруста "В поисках утраченного времени", и как только первые два тома оказались у меня в руках, я принялась за чтение.
И честно сказать, первое впечатление было - первая книга - "В сторону Сванна" - не оправдает моих ожиданий, и не будет смысла читать все 7 томов. А отчего это произошло? Наверняка оттого, что первые 60 страниц мелким шрифтом рассказчик, говоря о детстве, посвятил воспоминанию маминого поцелуя. Однако несмотря на затянутость (максимум описаний-минимум действий), мной уже начинала ощущаться особая прелесть языка автора. И уже сцена о воспоминаниях, вызванными запахом боярышника безвозратно украла мое сердце, и дальше я читала роман не отрываясь, наслаждаясь каждой страницей. До чего же прекрасно то, как тонко и вместе с тем глубоко Пруст описывает чувства, насколько изящно он оголяет эмоции главных персонажей, насколько красивы и живы те картины жизни, которые он описывает, словно переселяя тебя же, читателя, на страницы своих книжек и заставляя жить рядом с господином Сванном, безнравственной Одеттой, милой Жильбертой и другими персонажами, которым просто нет счета, гулять с Француазой на елисейских, играть в пятнашки, мечтать о походах в театр.
.
.
Однозначно, Пруст - писатель для всех. Кто не любит детальных описаний, бесконечных размышлений, кто далек от глубины психологизма, тому не стоит даже думать о знакомстве с творчеством Марселя Пруста. А я уже тем временем открыла второй том автора "Под сенью дев, увенчанных цветами". Интригующее название, не правда ли?257,7K - Lempicka6 ноября 2009 г.Читать далее
О, Пруст, свет очей моих, туман разума моего. В холодные тридцать градусов за окном я упивалась твоим слогом, читала твои мысли. Никто и подумать не мог, что можно так врастать в чужое, так близко, что никакого расстояния. Ты милосердно приоткрыл все тайны своей чуткой и звенящей от натяжения души. Рай для психоаналитика, кошмар для такого же больного любовью и страхом одиночества. Не для сюжета и фабулы. Каждая мысль - факт, обособленный и самостоятельный. О, Пруст, ты должен был умереть, потому что ничего прекраснее от тебя и не требовалось.
25164 
Ad_Snape28 августа 2025 г.Читать далееПробраться через начало романа было сложно. Вот вроде хорошо написано, интересно. Только непонятно о чем. Вроде не отвлекалась, но суть упорно ускользает. Рассказчик начинает историю и тут же теряется в лирических отступлениях, выхватывая информацию из разного времени и о различных членах своего семейства и их знакомых.
Какое-то время задаешься вопросом: при чем тут Сван?, но потом узнаешь, что одна из двух дорог, по которым можно прогуляться от имения Марселя, как раз ведет в сторону Свана. И тут уже можно успокоиться. Вот он, смысл названия. Книга — поток сознания, проходящий через голову главного героя во время прогулки. И смысла здесь не больше, чем у стула, подаренного бабушкой Марселя родственникам. Красиво, но садиться нельзя.
А потом бац. И вроде как начинает вырисовываться сюжет. Даже несколько.
Тут и история о том, как человек из души компании становится практически персоной нон грата в приличном обществе. С которым уже вроде бы и общаться неприлично, но и совсем отвернуться пока совестно.
История больной любви. Слепой любви. Когда продолжаешь оправдывать человека только из-за светлого образа в своей голове, несмотря ни на что.
История об искусстве. Искусстве в обществе и в жизни каждого отдельного человека. И взаимоотношениях между людьми на почве искусства.
Но в целом это история о самом себе. О восприятии мира через свой субъективный взгляд и себя через взгляд на мир.
Очень интересный опыт. Продолжение цикла точно буду читать.
241,1K
tataing18912 апреля 2025 г.Прелесть мгновения, но не любовь…
Читать далееКакое-то время назад, начинала книгу, осилила страниц 300 и бросила, примерно поняв стиль Пруста. Мне интересна скорее личность автора, чем его произведение, подумала я и решила не терять время на симпатичное одно да потому и только. Но вчера Николай Жаринов так расписывал любовь, психологизм и тп шедевры Пруста, что я устыдилась, сказала себе, ладно уговорил, и дослушала книгу до конца. Итог таков, то, что удается Прусту это совсем не то, за что его хвалят. Любовь и прочий психологизм он описывает плохо, многословно, и вообще я поняла, что описывать любовь не то что сложно, а в принципе не нужно, тем более как Пруст. Вся любовь у него как у ревнивой старушки типа я на него свою молодость потратила, а он изменщик такой, короче, полная ерундистика. Все это многословие единственно с целью вспомнить восторги любви, что когда-то переживались, но так как любовь, как всякая любовь одни жалобы, воздыхания, взмывания вверх, падение вниз, самоосознание и самоутверждение за счет другого, (а у Пруста даже и не любовь, а просто играй гормон, ну привык уже, чем еще себя занять, как не подглядывать за объектом страсти), то и его попытка описать «любовь», по моему мнению, не удалась. Маяковский тоже описывал любовь и страсть, и ему веришь, а Прусту нет. А вот что действительно хорошо получилось у автора, так это описание детства, городов, природы, в общем, ему удается атмосфера, уют, его проза как снимок дня – «остановись, мгновенье, ты прекрасно». А вот про любовь лучше писать не ему. Ну, не должен мужчина, да и женщина, писать о любви «целый манускрипт», мне больше нравятся какие-то намеки, противоречия между словами и поведением и тп, когда читатель, основываясь на личном опыте, сам должен домыслить, что испытывает герой. По-моему, одно из лучших описаний любви можно встретить у Ежи Пильха в его «Безвозвратно утраченной леворукости»:
«Дедушка влюблен в Марысю Хмелювну, и даже в голову ему не приходит, что можно ей написать стихотворение или какое-то уже написанное кем-то другим просто переписать, выслать почтой, вписать ей в альбом. Любовь дедушки так сильна, что обходится без литературы. Любовь дедушки, должно быть, сильна и постоянна, потому что, когда Марыся выходит замуж за преуспевающего вислинского мясника, эмоциональная жизнь дедушки не претерпевает никаких метаморфоз, возможно, любовь, окрашенная трагизмом, становится еще сильнее, трагизм помогает выживанию. Да что там говорить! Любовь его была чудовищна, страшна, сильна, постоянна и безосновательна, вера же его была крепка, как камень на Рувнице; и горячие молитвы, чтобы зажиточный мясник из центра Вислы как можно скорее познал вечное блаженство райской жизни, были выслушаны, через неполных два года после женитьбы мясник — видно так ему было суждено — разбился на мотоцикле.
Победила любовь, а еще победила доброта. Ведь если человек берет на шею вдову, старше себя на два года и с ребенком, если заодно берет обложенную долгами — как выяснилось — мясную лавку, он не только реализует себя в любви, он еще и реализует себя в добром поступке. Добротой дедушка добивался всего и из-за нее же все терял».24990