В поисках утраченного времени (комплект из 4 книг)

Марсель Пруст рожден для аудиокниг.
Если читать его кружевные романы, длиной в космическую ночь и лишенные сюжета, сидя в глубоком кресле или полулежа, или за столом – с монитора, обязательно заснешь.
Капитуляция неизбежна.
Я думаю, что даже те арбатские старушки, у которых бабушки были арбатскими старушками, держат томик Пруста на ночном столике, прежде всего, чтобы экономить на снотворном.
И порой убивать чертей.
Пруст начинает работать в дороге!
В плеере.
Вот ты сидишь в троллейбусе и смотришь в большое окно, как едет черный мерседес сквозь медленно падающий снег. Женщина подпевает радио. Барабанит по рулю. Ты наводишь фокус глаза то на снежинки, то на мерседес и думаешь о запахе ириса и дикого боярышника, про который вспоминает герой Пруста. Ты рассеяно шепчешь: все-таки Ирис или ирИс?! И не понимаешь, что является реальностью: запах боярышника, мерседес, медленно падающий снег, Пруст или ты, едущий на работу?!
А потом звонит телефон. Вынимаешь один наушник, говоришь. И к ирису, мерседесу, троллейбусу и женщине добавляется еще один голос.
«Погромче, пожалуйста», – просишь ты.
Но вот остановка. Выбегаешь. И на тебе – ветер в лицо, и скрип под ботинком и, конечно, ирис, голос в трубке, дикий боярышник, накладные волосы тетушки Леонии, Комбре, и успеть бы на светофор…
Все пускается в снежную пляску.
Ты делаешь два прыжка, прижав телефон, и вспоминаешь, как ветер дул в рот, когда мальчиком вдруг побежал по парку сквозь снегопад от внезапно нахлынувшего чувства счастья. А люди, идущие по зебре, смотрят на тебя и думают: сколько же в Москве психов.
Пруст.
Пруст – тот писатель, который возвращает меня к моей реальности. Иные авторы хотят увести читателя в свой мир, подальше в книгу. Захватить. Засосать. А Пруст, максимально ослабляя сюжет, отказавшись от главного героя, от композиции, добивается обратного. Очередная нить брошена, очередное ружье не стреляет, и ты смотришь перед собой и видишь красоту реального мира.
А пройдет год и, перебегая Ленинский проспект в том же месте, я вспомню накладные волосы тетушки Леонии или женщину, подпевающую радио. Так же внезапно. И тут же забуду.

Прежде всего хочу принести свои извинения господину Оноре де Бальзаку, которого когда-то обозвал "первейшим из зануд". На тот момент еще плохо был знаком с Марселем Прустом. Вся разница в том, что у Бальзака упоминается форма дверной ручки и начинается ее описание, сравнение, история происхождения, занимающие страниц 5, а у Пруста при этих же обстоятельствах 10 страниц занимают переживания главного героя только по поводу формы этой же дверной ручки. За каких-то 12 лет я прочитал первую половину начала великой прустовской жвачки. Если рассуждать логически, то еще за 12 лет ее вполне можно бы было дочитать. Примерно 24 затраченных года дали бы и за его убийство. Но, нужно отдать Свану должное - его можно бросить на пару лет, продолжить читать с середины, зевать, чихать - восприятие от этого абсолютно не пострадает.

Если бы это был не Марсель Пруст, то можно бы было заподозрить, что автор издевается. Это реальнейший из примеров бессмысленнейшего тысячестраничного порожняка. Открытия, что делает главный герой, события в его жизни столь велики и необычайны, что могут быть сравнимы с проблемами блохи, хорошо устроившейся в подвальной ветоши с полной уверенностью в том, что ее благополучию ничто не угрожает. Служанки, папы-мамы, двоюродные бабушки - через час ты уже чувствуешь себя маленьким задротом, обвязанным носовыми платками и мечтающим самолично совершить кругосветное путешествие в свои неполные 20 лет - до ванной комнаты и назад.

Моя двоюродная бабушка заметила как-то в приватной беседе со мною, которую я должен был вести с чуть приотворенной дверью, ибо только так позволяли правила приличия, что при незыблемом и в то же время переменчивом положении вещей писать рецензии на Марселя Пруста очень даже позволительно, но при условии, что единство стиля и содержания будут соответствовать той убийственной природе сомнамбулического увядания, которое свойственно любой престарелой провинциальной кокетке, украшающей своею персоной свет и памятующей еще о своем высшем предназначении. Предложения у него раз в десять длиннее, а мысль порою прерывиста и часто отсутствует в принципе. Нет, она, конечно, есть, но ее можно бы было выразить на 2-3 листах вместо тысячи.

Минуточку, я сейчас отпущу слуг, подождите. Спасибо. А теперь еще немного. Я должен поспать. Страниц 200. В прустовском выражении 200 страниц - это один миг или 12 лет. Выбирайте сами. А теперь еще 200. Не страниц, естественно, а грамм. Великий сакральный смысл построения всего произведения строится на подобных фразах

Вероятно, для подобного вялотекущего существа и ему подобных они имеют огромнейшее основополагающее значение, но для тех, кто живет реалиями жизни - подобные "откровения" вызывают перманентное желание заснуть. Я же, ибо был готов к подобному, от души посмеялся.

В общем и целом этот труд можно бы было назвать "оправданием для пассивных". Ходят слухи, что далее - там еще бесчисленное количество книг в этом хорроре - Марсель Пруст переживает необычайное потрясение, вызванное началом Первой Мировой Войны и смертью любимого дворецкого. Ути-пути, маленький. Наш прустик волноваться-волноваться будет, ма-а-альчик. Уверен, что дальнейшем он всегда будет спать вместе с бабушкой, так как подобный перелом в судьбе обязывает желанию себя обезопасить.

P.S. Если бы в этом произведении не упоминалось что-то типа золотого унитаза, то я заподозрил бы свою логику в несостоятельности. Но, как и предполагалось, она меня не подвела, и вот он пришел, наш дорогой золотой унитаз.

А мальчик-то вырос. Неожиданно быстро, как умеют расти исключительно чужие дети. Удивительно скоро, как положено героям многотомных книжных циклов, с каждым произведением становящихся нам все более родными и понятными. Нет больше того хрупкого, болезненно застенчивого подростка. Он, возможно, и болен, но вряд ли скромностью. Терзают его ныне совсем другие заботы, совсем иные муки разрывают сердце и душу.

И даже жаль на краткое мгновение из вечности прощаться с ним тем, с прежним: до сих пор живы в памяти моей описания его встреч с Жильбертой Сванн, неприкрытое восхищение мальчика девочкой из дома-дворца (ах, как много в детстве нам кажется куда величественней и масштабней, чем есть на самом деле!..), его милое стеснение и сомнения в себе, думаю, знакомые и понятные многим из нас.

Марсель уверенно переходит из отрочества в юность. Идет налегке, почти ничего с собой не забирая: прошло, отболело, значит, к новым горизонтам!..

Становится по-мужски более уверенным в себе: женщины из загадочных, практически недостижимых созданий превращаются в прелестных и понятных спутниц (собеседниц, любовниц, просто приятельниц) на долгой дороге судьбы. Флер романтики больше взора не застилает, сохраняя трезвый взгляд на вещи.

Ах, сколько же их все-таки будет здесь, на страницах романа! Прекрасных (каждая, разумеется, по-своему), очаровательных, воздушных, строго элегантных, удивительных, нежных, милых, странных, странных, сладострастных - одним словом, разных.

Кажется, что Марсель, только-только открывающий для себя манящий мир женской тайны (и продолжающий, кстати, тем временем познавать самое себя), хочет узнать их всех - таких непохожих друг на друга, оттого, наверное, столь притягательных. Герцогини и принцессы, простые девушки, замужние дамы... Хочется проникнуть в сокровенные тайны женского сердца, оставить свой след в жизни и душе, а затем идти дальше.

Выбор женщины многое может сказать о характере самого мужчины - даже то, что он, возможно, пытается скрыть. В этой галерее увлечений юного француза, познающего жизнь с ее самых сладких сторон, я бы особое место отвела герцогине Германтской. Вот за выбор этой женщины в качестве идеала - мое почтение юному Марселю. Неглупая, сногсшибательная, непосредственная в своей прелести - да я сама бы могла бы влюбиться в нее, будь я мужчиной и смотря на нее глазами нашего героя. Учтивая, остроумная, прощающая измены своему легкомысленному супругу-герцогу, принимающая с улыбкой у себя в салоне его любовниц, прежних и нынешних, с легким сердцем прощающая промахи и ошибки окружающим (в том числе и нашему повзрослевшему мальчику) и вместе с тем столь острая на язычок, что на него лучше не попадаться. Знающая себе цену. образованная, начитанная, прекрасно разбирающаяся в музыке, литературе, живописи, разностороння и увлекающая, умело показывающая остальным, что же есть на деле истинная аристократия (манеры и вкус, прежде всего, а вовсе не деньги). Меня ни капельки не удивил в этот раз выбор Марселя - странно было бы, если б такая роскошная во всех смыслах женщина оставила его равнодушным, вот тогда бы у меня точно были бы вопросы - к самому герою и автору заодно.

Помните, наверное, кто читал прошлую книгу цикла, как мы вместе с Марселем пытаем проникнуть в эту обитель всего интеллектуального, возвышенного, небанального - дом Сванна. Любовь прошла. Поэтому ныне обратим свой взор на иные достопримечательности. Замок Германтов (привет, заглавие!) станет той самой путеводной звездой - для героя и для нас, станет (в воображении, разумеется) образцом и сосредоточием вкуса, утонченности, а манер, а возможно, и интеллектуальных качеств - как знать, что там окажется в
реальности...

Начнет открывать для себя наш герой постепенно еще один незнакомый доселе мир - мир светской жизни. Одни из самых чудных и запоминающихся страниц романа - это как раз они, посвященные приемам, балам, встречам и разговорам с настоящими аристократами - мир богатых и знаменитых во всей своей красе. За только лишь это можно влюбиться в книгу. Как необычайно вкусно и ярко рассказывает Пруст об этом! До того притягательно, что Марселю в какой-то момент времени начинаешь завидовать, Марселю, разрываемому на части: здесь встреча с послом, там - с писателем, беседа то с герцогом, то с принцессой Пармской. И всюду надо успеть, везде надо подготовиться, не ударить в грязь лицом, не показать невежества или незнания манер света. Надо запоминать, впитывать, перенимать, осмыслять!..

Этот бесконечный бег, длинные-предлинные диалоги и последующие размышления героя об услышанном и увиденном в свете... А жить-то когда, для себя, любимого? А может, это и есть жизнь, самая настоящая, один долгий сон, с мечтами-надеждами, погружение в чужие миры-жизни, любопытные пересечения с мыслями других и поиск личного, только своего.

Нет любви и дружбы (есть верить Марселю, то от дружеских отношений вообще один вред). Есть лишь это - нескончаемое созерцание новых лиц и характеров, восприятие новых мыслей-идей, переплавка их в собственные принципы, череда открытий, в том числе о себе самом. Какой ты на самом деле? Что и кого ты любишь в этой жизни? Чем готов поступиться, а за что будешь идти до конца? Чего никогда не простишь, а что забудешь с первым восходом солнца?

Странная то была книга. Ждала юношу - встретила мужчину. С необычайно зрелыми, часто глубокими (такими непривычно глубокими для довольно молодого человека) размышлениями о сущем. Он бывает неприятным (как порою и все мужчины), но при этом он всегда понятен в своих стремлениях и поступках. Его умению легко забывать прошлые увлечения, любовные фиаско и вообще прощаться с прошлым можно только позавидовать (и взять себе на вооружение - обязательно пригодится со временем). Умению не горевать по ушедшему, а идти дальше. Умению заводить приятелей в самых разных кругах, даже не из твоего. Умению быть своим почти везде, всем нравиться и всех очаровывать. Умению быть молчаливо-сдержанным и не казаться при этом ни капельки скучным. Умению видеть в людях самое лучшее, учиться на чужих ошибках, а не на своих.

Странно, но он, будучи младше своих приятелей и знакомых, часто поступает куда более здраво, чем они (я сейчас имею в виду, конечно же, Робера Сен-Лу с его явно нездоровой любовной привязанностью к женщине не его статуса, положения, уровня интеллекта. Любовь, как известно, зла, но не до такой же степени?!) А вот Марсель стремится к лучшему, метит выше, и очень надеюсь на то, что в следующей книге цикла взаимностью ему наконец-то ответят и согласятся на рандеву в Булонском лесу - этом вечном пристанище влюбленных парижских романтиков.

Восхитительная во всех отношениях книга французского классика в этот раз тем не менее высшей оценки моей не удостоилась. А не надо было заигрывать с политикой и комкать важные сюжетные линии, автор.

Все так же очарована я слогом и словом Марселя Пруста, хоть и приходилось порою перечитывать по нескольку раз некоторые из его фраз-абзацев. На цитаты хотелось разобрать многое, если не все: даже об обыденном он умеет говорить с придыханием и множеством метафор. Воздушный сюжет и погружение в мир французской аристократии начала двадцатого века делают книгу незабываемой вдвойне.

Ах, этот чудный мир Пруста!.. Блестящий мир парижских (и не только) светских салонов, элегантно скучать в которых мне, похоже, не приестся никогда, особенно в теплой компании неповторимого мятущегося Марселя. Не автора - героя.

Словно бабочки по весне, порхаем мы от одной изящной, богато обставленной гостиной-залы к другой, не менее восхитительной. Салоны кузин Германтских (герцогини и принцессы), госпожи де Вердюрен, де Кембремер, Одетты Сван... Салоны литературные, музыкальные, философские... Где всегда можно найти приятный объект для утонченной беседы, объект для насмешки, объект для сплетен, где можно узнать последние новости и свежие слухи, где вам мгновенно, почти не разбираясь, поставят диагноз и сведут с нужными людьми, а с ненужными - рассорят навечно. От громких титулов идет кругом голова, от не менее громких фамилий рябит в глазах, а сердце бьется часто-часто - только бы не ударить в грязь лицом - при виде (а вернее, на виду) таких-то роскошных дам.

Не обманывайтесь только, не заблуждайтесь в порыве вдохновения, не идите на поводу призрачного, легкомысленного очарования: в двенадцать карета непременно превратится в тыкву, приклеенные на лица улыбки опадут, как листья долгим октябрьским вечером в темном парке, благодушие, столь недавно и столь щедро расточаемое хозяевами, канет в лету, гости разойдутся, не подозревающие даже, что скажут за их спиной, а скажут - многое, не всегда приятное, всегда обидное, уничижающее, что ж, таковы правила света...

Лицемерные маски станут неотъемлемой частью наряда - маски симпатии, дружбы и приятельства, доброго расположения - ассортимент их богат, как никогда ранее: выбирайте любую, исключительно на свой вкус, точно не ошибетесь.

Пока выбирайте, а Марсель-герой тем временем проведет вас самыми оригинальными и запутанными улочками этого парижского круга богатых и знаменитых, коль скоро он вхож туда сам, где он пока еще желанный гость. Марсель-автор в это же самое время едко и зло посмеется над наивностью обывателей, завидующих этой беззаботной жизни французских аристократов, обличит косность взглядов последних, как и уже упомянутое их лицемерие, непревзойденное тщеславие, обезоружит глупость посетителей салонов, тратящих драгоценные, утекающие сквозь пальцы, медленно и незаметно, минуты жизни на обсуждение чьих-то недостатков и прочие постыдные мелочи жизни.

Сарказм автора по отношению к его же персонажам уже не прикрыт тонкой вуалью недосказанности, как это бывало в первых книгах цикла. Нет, на сей раз он до невозможного откровенен со своим преданным читателем (чтобы дойти до четвертой книги, нужно быть действительно верным рассказываемой Прустом истории), он язвителен, остер, ударяя по самому больному, он не думает о чьих-то, возможно, оскорбленных чувствах.

Невольно задумаешься при чтении романа: а не был ли сам автор "Содома и Гоморры" вот таким же праздным завсегдатаем подобных салонов? Ну неужели же можно вот это все - выдумать? Вот это все, что столь живо, ярко, широкими мазками выписано на страницах книги, выписано столь правдиво и жизнеподобно, что, не сомневаясь ни минуты, веришь - сразу же и бесповоротно - каждой строчке, каждой мысли-абзацу (он все так же верен себе и своему многословию: мыслей слишком много, сложно удержать этот поток. Читать это все так же трудно, но чтение это все такое же восхитительно-нежное, невообразимо прекрасное, когда пробираешься сквозь эти нагромождения метафор-образов, попеременно останавливаясь, переводя дух: красоты тоже может быть временами многовато).

Веришь и будто бы видишь всех их наяву, видишь глазами автора, со всеми многочисленными их (персонажей) недостатками и более чем скромными достоинствами. Видишь чванливых, пустых, тщеславных, стоящих из себя благородных и милосердных: де Шарлюс, Котар, Морель, Германты (куда же без них), дамы... Видишь, словно рентгеном, червоточинки души...

А может, то невероятная сила прустовского воображения, а вовсе не личный опыт автора дарит нам - читателям уже двадцать первого века - неповторимый, недосказанный, безвозвратно ушедший, такой зыбкий, в чем-то манящий мир французской аристократии.

Обличительный, осуждающий авторский взгляд не минует почти никого, порою это напоминало больше сведение счетов автора с его обидчиками (такие истории в литературе, впрочем, тоже не редкость: тот же Джеймс Джойс не стеснялся выводить собственных - реально существовавших - недоброжелателей в своих же книгах, наделяя их при этом еще более отвратительными и мерзкими пороками). Как бы то ни было, читать об изнанке света - прелюбопытное занятие.

Прогулки по чужим гостиным не вечны и от любовной тоски спасают тоже не всегда. Марсель-герой приоткроет нам дверь в лучшие дома Франции, а Марсель-автор - дверь в его сердце и душу, нежные, трепетные, ранимые, противоречивые, бестолковые.

Все действие книги будет посвящено в этот раз его отношениям с той девушкой с курорта. Альбертина заставит его сомневаться, искать ответы на незаданные вслух вопросы. "Любит - не любит". Не она - он. Разобраться в других оказывается не в пример легче. Разобраться в себе, своих истинных чувствах и подлинных желаниях окажется мукой, страданием на несколько сот страниц. Помощницей на пути непростого познания себя станет, как ни странно, обычная человеческая ревность, которая быстро, в мгновение ока, расставит все точки над и, высветив самое дорогое, родное и желанное.

Наблюдать за метаниями юного Марселя мне всю книгу было странно, неловко, неприятно даже (вот к девушке - объекту чувств - напротив, исполнилась самыми теплыми чувствами, хотя в прошлой книге она показалась мне довольно легкомысленной особой, здесь же было жаль ее. Неприятно всегда смотреть за тем, как о кого-то вытирают о ноги, а гордость оказывается ничего не значащим словом, будто и не было той в лексиконе). Не могла понять я всю книгу этой качки чувств, этого - чуть ли не намеренного - желания причинять без конца боль близкому человеку.

Концовка же этой странной истории любви меня несколько обескуражила, а с самой историей - примирила. Весьма неожиданный финал - что для меня, что для матери главного героя, что для него самого - оказался весьма кстати (на мой взгляд, он оказался бы и прекрасной жирной точкой цикла, но нет: нас ждут еще три книги, надеюсь, столь же волнующие воображение и дарящие такие же яркие впечатления). Хочется надеяться, что скоропалительное решение Марселя в итоге окажется верным, и ни одна девушка больше не пострадает.

С прустовскими романами хорошо отдыхать душой. Неспешное повествование к тому очень всегда располагает. Завороженные воздушными метафорами, льющейся поэтичной речью (вот этими самыми абзацами на полстраницы, как у графа Толстого), вы неторопливо и безмятежно, в свое удовольствие, плывете по сюжету, изредка останавливаясь, как на экскурсии, чтобы полюбоваться наиболее впечатлившим (для меня подобным стали цитаты о прежнем я героя и настоящем я, описания нарядов дам, убранства гостиных, выражение чувств), чтобы впитывать без остатка тонкий слог. которым изъясняются в салонах высшего света; вы умиляетесь герою: "Эх, наивная молодость!..", переворачиваете последнюю страницу романа, закрывая книгу с надеждой и мыслями о следующей встрече с автором, которая, возможно, даже не за горами...

Почтовая открытка адресата в этот раз не застигнет (может, и к счастью...) Плотная карточка с видом города и дружеским пожеланием не печалиться по пустякам - жизнь длинная, и все еще точно не единожды переменится - прибудет в Париж слишком поздно, когда он уже будет от всего и от всех неизмеримо далек - километрами и мыслями. Теплое послание, заботливо предназначенное ему тому, прежнему, вряд ли всколыхнет хоть горстку чувств его нынешнего.

Улыбнется, быть может, себе прошлому, самому близкому и уже бесконечно далекому, и пойдет, насвистывая популярный мотив, дальше - навстречу яркой, полной, такой непредсказуемой жизни...

Это лето будет самым коротким - и самым длинным. Без сомнения, самым ярким и незабываемым. Непременно привнесет, подобно стремительному ветру, много нового - в жизнь и в самого тебя.

Под ритмичные, медитативные напевы поистине волшебной прустовской прозы, словно под стук колес, отправляемся в путешествие из самого романтичного места на Земле - разумеется, из Парижа, этого вечного города влюбленных, города, воспетого поэтами и кинематографом. Многие стремятся сюда - мы же стремимся от. От юного, мечтательного, застенчивого, не очень уверенного в себе мальчика к юноше, вполне способного за себя постоять, к юноше, уверенному в себе, в своем таланте (общение - это тоже талант), в векторе своих чувств и направлениях своих предпочтений и, главное, в своей способности нравиться.

Мы курсируем по книге между этими остановками: его Я тогдашним - его Я сегодняшним. Париж лишь приоткроет герою завесу любви (и то чуть-чуть, и словно ненароком), поманит великой тайной, намекнет о чем-то приятном, но до сих пор таком неведомом, сулящем, по ощущениям, небывалое наслаждение, заставит забыть все на свете, кроме предмета обожания (ох уж эта Жильберта - недосягаемая девочка, дочка того самого Сванна из первой части цикла Пруста), отречься мигом, не подумав даже, от собственных мечт и стремлений (прощай, мечта стать дипломатом!), лишь бы ежечасно (а лучше - ежеминутно) видеть ее, вдыхать аромат рыжих волос, любоваться руками, слушать ее голос, быть вхожим в этот дом-дворец, быть принятым ее родителями - Сванном и Одеттой, нравиться им...

Так простые, в сущности, мечты, и как же сложно оказывается воплотить их во что-то более реальное, чем грезы первой, такой непостоянной, такой недолговечной любви. Воплотить их сложно, почти невыносимо. Страдать по несбывшемуся, потерянному будет в разы легче. Страдать с холодной головой, понимая, что страдание - не навсегда.

Это была, пожалуй, самая печальная часть романа и вместе с тем, как ни удивительно быть может, едва ли не самая прекрасная его часть. Рассказать о таком сокровенном, чтобы не было слащаво, вульгарно, глупо - на это надобно талант, и немалый. Как хорошо все-таки, что Пруст-рассказчик таким талантом не обделен.

Он может показать страдания первой любви деликатно, со всей тактичностью к чувствам юноши, так детально разбирающего на молекулы вихрь своих переживаний и так упоенно предающегося этим страданиям - пока что. Пока не умрет то внутреннее существо в Марселе, пока окончательно не растворится зловредная опухоль-любовь в дымке будней. Пока еще можно - пострадать. Нет ничего постыдного в мужских слезах, как нет и ничего странного в сожалениях по поводу так и не случившегося...

Откровенно и, отчего-то думается, точно (сложно мне все-таки судить о глубинных переживаниях мужчины по поводу любви), восхитительно нежно и в самых необычных красках и найденных автором неожиданных для этого образах-метафорах. Любовь-болезнь (а у Пруста любовь всегда болезнь, всегда цепь тревог, всегда от нее нужно противоядие и исцеление) до предела обостряет чувства, делая такое обыденное - невероятно значимым и чертовски важным, громкое, напротив, приглушает, низводит до шепота.

Тяжело мне было это временами читать: помимо воли начинаешь сочувствовать, сопереживать, страдать вместе с ним, сложно остаться равнодушным. И потому так приятно было отправиться - после всех этих треволнений - в путешествие, да чтоб с ветерком, навстречу приключениям, новому, желая развеяться, желая, чтобы развеялся наконец Марсель.

В "Гранд-отель" курортного городка Бальбека входила с опаской: слишком свежи еще, как оказалось, мои яркие впечатления от кинговского "Оверлука". Впрочем, с Марселем не страшно. Страшно было бы, напротив, не познать вот этого всего - новых чувств, новых знакомств (с аристократами, художниками, прелестными созданиями из чудесного заглавия самой книги Пруста), новых освежающих открытий. Страшно было бы пропустить этот трогательный момент взросления ранимого юноши.

Оказывается - так внезапно и вдруг, - что мир не зациклен на одном человеке, пусть даже и самом прекрасном. Что мир прекрасен и удивителен по своей сути, что можно, оказывается, не только грустить и скучать, завидовать, предаваясь сожалениям. Можно быть радостным, любопытным, жадным - до новых чувств и знакомств и всех-всех красок мира. Заводить знакомства, тут же превращая новых приятелей в верных друзей. Постигать искусство, и впервые не по книгам.

Болезненный мальчик, путешествующий вместе с бабушкой и горничной Франсуазой (имена в этой книге тоже услада для слуха и глаз), на наших с вами глазах превращается в мужчину. Трогательно. Увлекательно следить за этими метаморфозами, подмечая малейшие изменения и радуясь за героя. Из мечты - в реальность. Из сонной, отупляющей фантазии - в действительность.

Недосягаемые девушки быстро обретают плоть и кровь. Боявшийся даже подойти и познакомиться очень скоро будет думать о том, а кого мне из них избрать своим очередным объектом любви.

Чужие дети растут быстро, как, видимо, и герои книг...

Язык романа французского классика - невесомый, заставляющий целиком погружаться в каждую фразу, забывая обо всем, - сделает это маленькое путешествие незабываемым вдвойне. После такой книги, кажется, даже думать начинаешь иначе, со всей тщательностью подбирая слова и выстраивая фразы - в уме и на бумаге. Красота, будто напоминает нам автор, не что-то абстрактно-иллюзорное, непонятное, неосязаемое и невидимое, она здесь, она - в самих строчках книги, заботливо собранных Прустом для нашего наслаждения - слогом и, разумеется, сюжетом. Не зря, думается, роман награжден престижной французской литературной - Гонкуровской - премией, хотя, к слову сказать, сам автор был довольно критичен к своему творению, называя его "дешевой интермедией". Время же, однако, расставило все по своим местам, воздав должное гению и мастеру слова.

Не люблю в книгах открытые финалы - всегда хочется некой очерченности и строгой определенности, но здесь же открытая, по сути, концовка удивительно закономерна. Пруст ведь не прощается с читателем - он лишь говорит: "До свидания" (до следующего свидания - в уже следующей книге цикла. К этой я шла, кстати говоря, почти три года после прочтения первой; надеюсь, знакомство со следующей у меня настолько не затянется).

Лето закончилось (не могло не закончиться, даже самое долгое, самое приятное и уж точно самое богатое на эмоции), испортилась погода, разъезжаются постояльцы (вот опять мне так некстати вспомнился старина Кинг...) Закончилась и книга, пора возвращаться в обычную жизнь...

Как причудлива и удивительна порою наша жизнь, связывая прошлое и настоящее людьми, событиями, вещами...Связывая воедино таким непостижимым и непредсказуемым образом, что все происходящее кажется слегка нереальным и выдуманным, будто даже специально кем-то подстроенным, но нет, то именно жизнь, в которой, как мы знаем, совпадений не бывает...

Ведь кто мог даже предположить, что господин Сван из первой части книги, тот "мучитель" (в переносном смысле, разумеется), тот надоедливый гость, из-за которого мама не поднимается наверх в детскую спаленку, чтобы пожелать спокойной ночи своему малышу, станет когда-нибудь отцом твоей будущей возлюбленной и относиться к нему ты будешь совсем, совсем иначе!...

Книга состоит из трех частей, но я бы разделила вторую часть романа еще на две части: любовь счастливая и любовь мучительная, полная страданий, ревности, подозрений, проклятий, упреков. Эти-то части и составляют ядро настоящей книги (они мне, кстати, понравились и запомнились больше всего, в остальных частях книги слишком мало динамики, те больше для созерцания и неспешного размышления), ведь речь в них пойдет о любви-влечении-страсти - странных отношениях между Шарлем Сваном и его возлюбленной - Одеттой де Кресси, женщиной сомнительного происхождения и не менее сомнительного настоящего (Шарлю даже посылают недвусмысленные анонимки насчет нее и ее "добродетелей").

Эти главы книги вскрывают всю правду о непостоянстве некоторых характеров и о странных чувствах любви: Одетта обожает Свана, всегда свободна для встреч, - он обвиняет ее в низком умственном развитии, смеется над ее низким культурным уровнем и проч., стоит ей на минутку стать более недоступной. отказаться от встреч, начать общаться с другими мужчинами, которые, напротив, находят ее весьма и весьма обворожительной и обольстительной. как в Шарле просыпается дикая ревность (и любовь, по всей видимости), желание обладать не только ее телом, но и ее душой, ее мыслями, для него она вновь самая желанная, безукоризненная женщина на земле. Стоит ей признаться в своей любви к нему - его любовь тухнет и сдувается. Для него вообще любовь связана с непрекращающимися страданиями: их нет - нет и соответственно самой любви. Заканчивается глава весьма донельзя горькими словами, в которых слышится неприкрытое разочарование, мол, и на эту женщину я потратил лучшие годы своей жизни! женщину, которую я даже не любил! женщину, которая меня не достойна!

И что вы думаете, чем это все закончилось? Не буду спойлерить, но намекну отчасти: вся книга о мужском непостоянстве)

Поэтому третья часть книги для меня была еще более удивительной: Как же так, Шарль?

Третья часть, к слову, чуть скрашивается романтичным описанием первой любви - нашего главного героя, того, кого мама обычно целовала перед сном, к дочери того непостоянного господина Свана, тщеславного и чуточку сноба, который мог в пылу ссоры упрекнуть очаровательную и милую женщину - нет, не в ее развратности, а в дурновкусии: она, видите ли, не разбиралась ни в музыке, ни в живописи, ни в литературе. Странная это была какая-то любовь: вот разве будешь выискивать у любимого человека недостатки? А то было каким-то извращенным его наслаждением. Он вообще наслаждался по жизни странными вещами: мог пригласить неграмотную горничную в оперу и потом со знанием знатока расспрашивать ее о том, как ей понравилось услышанное и увиденное. По-настоящему образованный, культурный и интеллигентный человек, на мой взгляд, вряд ли будет кичиться своей образованностью и уж тем более ставить девушке в вину, что она чего-то там не знает.

Наглядно в романе показано и лицемерие светского общества: приторные улыбки и злобное осуждение (и обсуждение) друг друга за спиной. Вот в это-то обществ и стремится всеми силами попасть наш Сван, в этом-то обществе он и встретил когда-то Одетту: на счастье ли, на беду - кто знает...

Дивно написанный роман, в котором пробираешься словно по тропкам в лесу, Булонском лесу - Саду Женщин, как его любовно называет наш главный герой, мальчик, влюбленный в Жильберту Сван...Ах, эти метафоры, эпитеты, неожиданные сравнения и обороты речи - хотите привнести в свою жизнь чуточку красоты, обязательно обратите внимание на этот роман, одни описания церквей чего стоят! Вначале может показаться скучновато, зато потом, когда начнутся перипетии любовных переживаний Свана, будет не оторваться: сжигающая дотла ревность, доходящая чуть ли не до самоуничижения...

5/5, красивых книг много не бывает, мудрых книг и того меньше, а сочетание того и другого в одном произведении - и вовсе жемчужина...

Пруст - это моя отдельная любовь. Это книги, в которых я нахожу отражение своих собственных ощущений и восприятий. Не мыслей - потому что лирический герой мне совершенно не близок по своим убеждениям - но именно восприятия действительности. Когда читаешь Пруста, то грань между текстом и реальностью размывается, и жить начинаешь чувствами главного героя. Для меня это довольно необычный опыт, как для человека крайне рассудочного. Слог Пруста - простой и ностальгичный, простой не в лексическом смысле, а в смысле передачи чувств. Он идеально передаёт повседневный опыт и опыт прожитого. Это примерно как если бы мысли, автоматически проносящиеся в голове, облекли в художественную форму и перенесли на бумагу. Вот Прусту это удалось.
Я решила прочитать "Под сенью дев..." в новом переводе Елены Баевской. До этого я уже читала первый том цикла (в старом переводе), воспринимать роман было гораздо сложнее, кроме того я сразу же перешла ко второму тому и довольно скоро его забросила из-за переизбытка Пруста. В общем, читать "Поиски" взахлёб невозможно, надо делать перерыв между томами. Этот новый перевод так хорош, что появилось желание перечитать первый том, но этого я делать, конечно, не буду, поскольку впереди ещё много нечитанного.
Однако я не согласна с некоторыми тезисами переводчика. Во-первых, Баевская предлагает пересмотреть название цикла с "утраченного времени" на "потерянное время", мотивируя это тем, что речь идёт, в первую очередь, о потерянном, в прямом смысле этого слова, времени: главный герой теряет время в пустых развлечениях, ничегонеделаньи и упускает из виду разные удачные стечения обстоятельств. С этим сложно согласиться: я вижу в задумке Пруста именно философскую категорию темпоральности, и время тут не потеряно, а утрачено несовершенством памяти; лирический герой же занимается тем, что по кусочкам восстанавливает утраченное: события, людей, какие-то незначительные детали, в целом - время в эпохальном смысле. Не зря же сюжет касается не только биографии главного героя, но обширно затрагивает жизнь, например, Свана, эпизоду из которой посвящена значительная часть первого тома.
Во-вторых, мне не нравится смена названия второй части цикла. В старом переводе она называлась "Под сенью девушек в цвету", и Баевская замечает, что такой перевод довольно точно отражает как задумку автора, так сюжет второго тома. Но всё равно меняет название, чтобы, как я поняла, не было путаницы со старым переводом. Это выглядит как достаточно тщеславное намерение, и думается, что следовало бы уделить внимание тексту самого Пруста и его замыслу, а не соревноваться с предыдущими переводчиками за почётное место быть главным переводчиком "Поисков".
Несмотря на эти замечания, стоит отметить, что перевод блестящий; он доставляет огромное удовольствие и, наверное, он лучше, чем то, что было до этого (хотя я плохо помню свои мысли насчёт перевода первой части). Для меня это важно, поскольку когда-то я даже начала учить французский, чтобы прочесть Пруста в переводе, сейчас я понимаю, что это было бы, конечно, несколько мазохистское решение.
Что касается всё-таки "Дев", то этот роман разделён на две части и вызывает совершенно разные, но одинаково восторженные, чувства.
Первая часть - это городская зарисовка Парижа со всеми присущими большому городу особенностями: вяло прослеживается смена времён года, встречи гостей и светские выходы сменяют друг друга, и всё это под ярким светом городских огней и салонных ламп. Замечательно описывается Новый год в городе: промозглый слякотный день нового года, который сулил новую страницу в жизни, а в итоге ничем не отличается от своего предшественника. И главного героя неожиданно осеняет это "расколдовывание" ритуальности течения времени: время не подчиняется человеческим ожиданиям. Очень запоминаются такие мелкие сюжетные детали, поскольку каждый раз удивляешься: как это Пруст отметил такой момент, и как это перекликается с моим мироощущением!
Париж, играющий важную роль в первой части "Дев", всё же уступает первенство другому ключевому персонажу - Жильберте, дочери Свана. Любовь главного героя - такая же сырая, непримечательная, как парижская погода в январе. Как-то незаметно протекает зима, и так же незаметно - влюблённость подростка Марселя (не нашла прямых указаний на имя главного героя, но так его называет Баевская). Необычно, что вот эта часть, посвящённая чувствам Марселя к Жильберте, на самом деле мало внимания уделяет этим чувствам: они лишь изредка высказываются на фоне ежедневной рутины, светских приёмов, встреч с родственниками и друзьями. Это ещё не первая любовь, а скорее желание первой любви, в целом неготовность к ней и перенесение её в некое метафорическое пространство.
Подросток-Марсель, вместе с тем, посещает публичные дома и даже в тайне относит туда дорогие вещи из дома (автобиографичный и отвратительно-болезненный факт из жизни самого Пруста). Это создаёт некоторый диссонанс в описании взросления главного героя, который во многом всё ещё ребёнок, капризный и эгоистичный, но, вместе с тем, воспитанный и рассудительный юноша, умеющий достойно держаться в светском обществе.
Первая часть романа напоминает вялотекущую болезнь, которая надолго приковывает к постели и окрашивает действительность в серые тона, в то время как за окном, в общем-то, те же серые тона однообразной зимней погоды в большом городе. Дни проходят незаметно, за окном сумерки и слякоть, а в доме - душная гостиная с бьющим в глаза светом и запахами горячих напитков. Примерно так, от серой меланхоличности до сменяющих друг друга вечеров в шумных салонах проходит ранняя юность Марселя.
Вторая часть романа -это зарисовка курортного сезона, в котором главную роль, конечно же, играет яркое, восхитительное море, поездка к которому в любом возрасте воспринимается как явственное чудо. Это лазурные тона, божественная телесность, очарование отелей и ресторанов. Здесь - два ключевых эпизода: встреча главного героя со своей новой возлюбленной Альбертиной, которая надолго поселится в цикле, а также с бароном де Шарлю, в лице которого будет раскрыта одна из самых важных для романа тем - тема однополых отношений. Здесь же многократно описывается компания подруг Альбертины, давшая название самому роману: из этих описаний можно сделать вывод о большей уместности именно старого названия, поскольку девушки не увенчаны цветами, они сами пребывают в цветении своей юности, что завораживает главного героя.
Вторая часть романа имеет своё особое очарование, и для меня это, в первую очередь, особая прелесть отдыха: все эти мелочи, делающие отдых незабываемым, прописаны с особой тщательностью - это и сборы, и первое знакомство с отелем, и гостиничные завтраки, и утренние прогулки по берегу моря, и спортивный досуг и многое другое.
На обложки книг Пруста неспроста помещают полотна импрессионистов: его произведения - это действительно яркие мазки впечатлений, расплывчатые, неясные, но в конечном итога представляющие собой завершённую и прекрасную картину. Они передают не линейность сюжета, а особенности восприятия: воспоминания, чувства, ароматы, и всё это композиционно будто находится под влиянием одной доминирующей цветовой гаммы, как здесь: приглушённый серый, переливчатый лазурный.

О счастье воспоминания

Я пила ромашковый чай с миндальным пирожным и вдруг ... вкус любимых пирожных детства оживил в памяти давно забытый ленинградский дом, дубки под окнами, запах цветущей рябины. Я хотела сесть и описать это необыкновенное ощущение, хотела написать прекрасный роман о связи вкуса, запаха и памяти, но вдруг я вспомнила, что Пруст уже сделал это.

Так же обстоит и с нашим прошлым. Пытаться воскресить его — напрасный труд, все усилия нашего сознания тщетны. Прошлое находится вне пределов его досягаемости, в какой—нибудь вещи (в том ощущении, какое мы от нее получаем), там, где мы меньше всего ожидали его обнаружить. Найдем ли мы эту вещь при жизни или так и не найдем — это чистая случайность.

О счастье познавания

Я познала тайну любви и ревности, я хотела сесть и описать свои знания и написать прекрасный роман о странностях любви, но вдруг я вспомнила, что Пруст уже сделал это.

Чтобы такой умный человек, как Сван, страдал из-за подобного сорта женщины, да еще и неинтересной, по словам тех, кто ее знает, идиотки, - как хочешь, по-моему, это сумасшествие", - мудро рассудила она, как рассуждают не влюбленные, полагающие, что умный человек имеет право быть несчастным только из-за женщины, которая стоит того; это все равно что удивляться, как люди допускают себя до заболевания холерой из-за крохотной бациллы-"запятой".

О счастье перечитывания Пруста

Я открыла "По направлению к Свану" и начала перечитывать Пруста...

В воздухе этих комнат был разлит тонкий аромат тишины, до того вкусный, до того сочный, что, приближаясь к ней, я не мог ее не предвкушать, особенно в первые, еще холодные пасхальные утра, когда чутье на запахи Комбре не успело у меня притупиться.

Могу ли я умереть с чистой совестью? Пожалуй, могу без напускаемой тени скорби и капли слепого сочувствия, скрываемой на внутренней стенке чашки тёплого американо, о том, что я не успел совершить что-либо великое.

Люди стремятся оставить свой след, втоптанный в почву умов поколений, чтобы демонстрировать всем, что жизнь была прожита кем-то из них, не впустую и имела хоть какую-то ценность. "Смотрите! Однажды я был среди вас! Запомните меня молодым и счастливым! Плевать, что я тосковал в одиночестве и дважды плевать, что счастлив я был достаточно редко". Мне ни к чему подобные списки регалий и безмолвная память других. Я способен умереть и не оставив для всех отпечатка.

Из многих делений людей на вымышленные категории, существует та, где одни рождены создавать, а другие лишь лицезреть то, что создали другие (великие). В каждой из них существуют те, кто плохо создаёт или не способен что-либо понять и в каждой другой, подобно присутствует свой отъявленный гений. Это норма сравнений, которая существует лишь для того, чтобы определять действительно лучших. До худших, при всём уважении, абсолютно нет дела. Скажите, кто помнит вторых? Покажите мне наивных глупцов, что стремятся быть за кем-то вторыми, пытаясь увековечить себя и ответьте, мне громко, кто их действительно помнит? Бедные люди... Скупые стремления...

Эти тёмные мысли одолевали меня в светлом кафе, в самом центре, забытого и пыльного города. Внутри в это время, как всегда, не было ни одного человека, разумеется, кроме меня, если кто-то до сих пор, после строк сказанных выше, продолжает считать меня таковым. Бросьте! Даже моя мать давно перестала видеть что-то здоровое, в этом разбитом зеркале давно позабытых надежд, а вы всё ещё ждёте текста рецензии без погружения в атмосферу рассказа. Проявите немного терпения и следите за тем, что я выделил жирным...

Здесь было уютно и тихо... Поэтому я люблю это место. Я часто бываю здесь, для того чтобы думать, читать или смотреть на людей за высокими окнами. Они вечно куда-то спешат. А здесь тишина, покой и меня ничто не тревожит... Как всегда, только я и одинаковый человек-автомат для выдачи кофе и лестных предложений десерта, с определённым количеством некоторых разобранных функций, которые несомненно вели к требованию чаевых, а не для моего удовольствия. "Интересно... Она счастлива здесь? Или мечтает о чём-то высоком? Может ждёт, что однажды её кто-то заметит? Как минимум то, что она успешно сделала нужную функцию из всех вариантов на выбор..." Одна из них предназначались для выдачи кофе, другая для слепого нажатия комбинации царапанных кнопок и последующей выдачи чека, а третья и вовсе выражалась в примитивно-снабжённой улыбке, от которой так отчётливо веяло дешёвой пластмассой, что столь выразительно портила воздух, натужно-нелепым присутствием. "Лучше бы она искренне желала мне смерти..." - думал я смотря на неё, одновременно, откусывая, судя по свежести, вчерашний эклер, запив его птичьим глотком, наполненным вкусом свежего кофе.

"Все люди будто картонные персонажи, что написал придуманный автор, а я словно один из людей, кто должен страдать и вызывать у других пять капель сочувствия, заставляя прочесть роман до последней страницы, чтобы знать когда я буду вынужден сдаться. Жаль, что этот мир не написан Марселем... В нём мои страдания и вся моя жизнь заиграла совершенно другими словами и красками. Он бы мог описать даже то, к чему мне самому сложно найти хотя бы несколько слов, подобрав их словно букетик, что должен принести для любимой, чтобы напомнить, как я соскучился без нежности рук..." - думал я, кусая эклер. - "Да. Именно с подобного укуса мадленки, началось воспоминание автора и перенос его воспоминаний из детства..."

Подобно ему, я вспомнил первую книгу и всё то, что сохранилось внутри, спустя полгода прочтения. Взрыв эмоций, кратный десятку ядерных бомб, абзацы наполненные чувственным слогом, возможности размышлений, невероятные клочки цитат, которые хочется заучить наизусть и поглощающий уход от реальности. Автор забирает читателя, словно свой прототип из прожитого детства. Нежно взяв за дрожащую руку, ведёт по невообразимому количеству строк, наполняя сердце благоухающим полем цветов, разрешив окунуться в шелест зелёной травы.

Мы узнаем о настоящей любви, о волнующем родительском поцелуе, характер первых героев романа, который не растворится в этом бесконечном потоке воспоминания детства. Возможности прощений измены, первых приёмов гостей и двух дорог, что предстоит не раз истоптать для совершений прогулок и совершения выбора от которого потом будет зависеть вся жизнь. Роман, который заставит почувствовать себя в списке живых, даже отъявленных циников, кто давно разочарован всеми возможными гранями жизни.

Любой томик Пруста, вырывает из жизни и возвращает к реальности подарив читателю крылья. Книга состоит из трёх частей, наполненных чувством эгоизма ребёнка и пожеланием ему добрых снов, сквозь тексты записок, первой несправедливостью жизни, первым желанием, первой собственной мыслью и ревностью, первой разницей чувств и первой историей. Сквозь великолепие речевых оборотов и авторской мысли нам придётся лицезреть весь клубок запутанных чувств. Делать невольные сравнения, выписывать цитаты и размышлять о чём-то своём, проводя параллели. Вспомнить свою любовь, прикосновения мамы, сухость губ и влажность полученных поцелуев, список капризов, тёплое молоко и густые деревья, склонившие листья над головой, полной надежд...

Он хотел издать весь роман в одной книге. Издатели разводили руками и смотрели на него, будто на сумасшедшего. Он и правда был одержим этой работой, считая, что может умереть, закончив последние страницы черновиков. Но это всё будет потом. Сегодня я размышлял лишь о первой книге романа, изредка забегая вперёд.

Авторский стиль сложно с чем-то сравнить и для тех, кто откроет его врождённые грани, он может стать предметом часовых разговоров и растянутых вздохов... "Как же он пишет? Как же он способен прочувствовать? Этот практически бессюжетный поток сознания, который разливается на целые сотни страниц. Ты в каком переводе читал? Все рекомендуют в переводе Елены Баевской. Да, он не совершенный, как остальные, но лучше всех предыдущих. Я искал статьи и анализы, многие пришли именно к подобному общему знаменателю.

"Ты видел обложку от "Иностранки?" Господи, это шедевр! Какая лёгкость и грация! Кажется, что ты готов провести вечность у ног этой женщины. А ты помнишь этот момент?" - хочется спросить у любого прохожего, что бежит по делам за плоскостью длинных окон.

— Скажите, а Вы читали "В сторону Сванна?" - спросил я, у человека-автомата для выдачи кофе, снабжённого вечно-протяжной улыбкой.

— Марсель Пруст? Конечно. Это мой любимый писатель. Я прочла дважды весь цикл. А по Вам и не скажешь, что вы можете интересоваться подобным. Вы смотритесь, как человек из картона. - сказала она, вдруг став настоящей.

— Мне кажется, что я готов умереть с чистой совестью. Прямо в Вашем кафе... Если Вы хотя бы на пару минут мне расскажете о любимых моментах! - сказал я испытав семь граней надежды.

— Надеюсь, что до этого не дойдёт, но на всякий случай, мне понадобится чай и мадленка. Подождите пару минут. - попросила она, впервые искренне улыбаясь моменту.

Я доедал вчерашний эклер, вливая остатки холодного кофе и благодарил судьбу за возможность поговорить с человеческой душой, кто как и я прочёл весь цикл "В поисках утраченного времени..." Пожалуй, оставлю возможность догнать меня тем, кто до сих пор не касался и первой книги романа. Доверьтесь, это нужно попробовать, словно этот эклер. Только так можно ощутить все степени вкуса и познать примерную свежесть. Сделать небольшой укус и понять, насколько всё кажется близким. Надеюсь, что многих не разочарует данный совет и вы откроете новый, удивительный мир. Как всегда...

"Читайте гениальные книги!" (с)

После мучительной предыдущей части "Сторона Германтов" (или "У Германтов", но я читала в обновлённом переводе Е. Баевской) "Содом и Гоморра" был почти как глоток свежего воздуха. Я читала роман в классическом старом переводе (поскольку перевод Баевской пока не был издан) и, кстати, не заметила совершенно никакой разницы ни в переводе, ни в стиле переводчика, ни в примечаниях. Поэтому в дальнейшем гоняться за обновлёнными переводами не буду, уже не вижу в них смысла. Да и моя страсть к Прусту после первых двух томов несколько поугасла, потому что третья часть оказалась одним невыносимым монотонным кошмаром. А вот "Содом и Гоморра" напомнили мне о том хорошем в творчестве Пруста, что заставило меня полюбить его после прочтения "В сторону Свана" и "Под сенью дев".
От первой части здесь вновь воспоминания о Комбре, о бабушке и о детстве главного героя. Тут они уже не такие наивные и первозданные, герой вспоминает их скорее сквозь призму лет, будучи уже взрослым, но пока ещё достаточно молодым человеком, привязанным к воспоминаниям детства. Здесь также вновь возникает история Свана - уже в преломлении отношений главного героя с Альбертиной. Он, всегда сипатизировавший Свану, невольно примеряет на себя его роль обманутого ревнивца, который, впрочем, и сам не без греха. И здесь возникает подобная парадоксальная ситуация: главный герой, как и Сван в своё время, заводит что-то вроде несерьёзных отношений без обязательств, постепенно оказываясь настолько сильно в них затянутым, что поначалу лёгкая интрижка вызывает у него глубокие страдания.
Есть здесь и смысловые отсылки к другим томам. Так, главный герой (которого, кстати, читатели нередко именуют "Марсель", хотя в романах нигде его имя не упоминается, но известно, что это образ самого Пруста) вновь возвращается в приморский отель Бальбека, где когда-то отдыхал с бабушкой и впервые встретил Альбертину в компании подруг. Теперь же бабушки с ним нет, а Альбертина стала кем-то вроде его девушки. Он уже достаточно самостоятелен, и, несмотря на то, что на отдыхе его сопровождает мать, совершает регулярные поездки, прогулки с Альбертиной и светские посещения. А мать приехала в отель скорее потому, что он также навевает ей воспоминания о её умершей матери, бабушке главного героя. Какой-то душевной близости между нею и сыном (какую ещё можно проследить в первом томе) уже нет.
Внутренние изменения главного героя, ещё более отчётливо отражаемые уже знакомыми читателю из предыдущих томов декорациями, хорошо иллюстрируют не столь явно заметное, но очевидное течение жизни, когда события вроде бы повторяются из раза в раз, окружающий пейзаж не меняется, но тем не менее время не замедляет своего хода. В этом проявляется тон всей задумки романа, его меланхоличная темпоральность.
Никуда не исчезли и мотивы из "Стороны Германтов": огромная часть книги описывает светские приёмы, которые посетил главный герой. Может быть, они занимают около половины всего романа. Это, конечно, для меня воспринималось тяжело: множество имён, разговоры персонажей между собой на двести страниц - причём разговоры, посвящённые сплетням, политике, различным историческим экскурсам, обсуждаемым в самых незначительных деталях. В этот раз, к счастью, подобные эпизоды были не так часты и хотя бы разбавлены другими событиями и размышлениями, поэтому читать было не так утомительно (после "Германтов" я совсем не была уверена, что продолжу семитомник). Наконец, на этих светских раутах (и не только на них) одной из центральных тем становится фигура барона де Шарлю и его внезапно обнаруженной и ставшей чрезвычайно дискуссионной ориентации. "Содом и Гоморра" в принципе открывается достаточно откровенным эпизодом, в котором главный герой замечает интерес барона к случайному молодому человеку из прислуги его знатных соседей и подглядывает за молниеносным развитием этой взаимной симпатии. Это порождает в нём интерес к природе и проявлениям влечения к своему полу. Он рассуждает то с философских позиций, то с натуралистических, вызывая в памяти живые примеры тех из своего окружения, кто замечен или мог бы быть замечен в подобном влечении. В конце концов, интерес к природе однополой любви приводит главного героя к какой-то, можно сказать, маниакальной мнительности, влияние которой на его собственные взаимоотношения с Альбертиной достигает пика к финалу романа и, очевидно, будет развиваться в следующей части.
Итак, романом я, после неудачи с "Германтами", неожиданно довольна. Он воплощает в себе всё то лучшее, что я полюбила у Пруста: пронизанный ностальгичностью и тоскливым ощущением преходящего времени, он возрождает темы и эпизоды, полюбившиеся в предыдущих частях, при этом вводя в повествование нотку напряжения посредством сложных и неоднозначных отношений главного героя с его возлюбленной. А сквозная тема, вынесенная в заглавие романа, по-новому оттеняет все те уже знакомые читателю мотивы, а также делает развитие его отношений с Альбертиной ещё более напряжённым.