Rayuela

Оливейре нравилось предаваться любви с Магой, потому что для нее ничего на
свете не было важнее и еще потому -- это трудно понять, -- что он чувствовал
себя как бы внизу, под наслаждением, которое испытывал, и, дождавшись своего
мига, отчаянно цеплялся за него, пытаясь продлить, -- это было все равно что
проснуться и точно знать, как тебя зовут, -- а потом он снова впадал в
несколько сумеречное состояние, которое Оливейре, больше всего на свете
боявшемуся всяческого совершенства, очень нравилось, но Мага искренне
страдала, когда он возвращался к своим воспоминаниям и ко всему тому, о чем
чувствовал смутную необходимость думать, но думать не мог, и тогда ей
приходилось целовать его долгими поцелуями и разжигать к новым ласкам, и,
уже новая, ублаготворенная, она словно вырастала в его глазах, и завладевала
им полностью, превращаясь в обезумевшее животное, и, упершись взглядом в
пустоту, заломив руки за спину, внушала мистический страх, и, точно
катящаяся с горы статуя, цеплялась ногтями за ускользающее время, и
задыхалась, всхлипывала, стонала без конца, без конца. Как-то ночью она
впилась ему в плечо зубами до крови, потому что он, лежа рядом, отдалился от
нее и забылся своими думами, и что-то произошло между ними без слов,
какое-то соглашение, Оливейре показалось, что Мага ждала от него смерти, но
ждала не сама она, не ее ясное сознание, а какая-то темная сила, крывшаяся в
ней и требовавшая уничтожения, -- разверстая в небо пасть, что крушит ночные
звезды и возвращает обеззвездевшему миру все его вопросы и страхи. Но только
однажды он, почувствовав себя мифологическим матадором, для которого убить
быка означает вернуть его морю, а море -- небу, только однажды он надругался
над Магой; то было долгой ночью, о которой они потом почти никогда не
вспоминали, он поступил с ней как с Пасифаей, а потом потребовал от нее
того, чего не стесняются только с самой последней проституткой, а после
вознес до звезд, сжимая ее в объятиях, пахнущих кровью, и всосал в себя тень
ее живота и ее спины, и познал ее, как только мужчина может познать женщину,
истерзав своей кожей, волосами, слюной и стонами, опустошил, исчерпал всю,
до дна, ее великолепную силу, и швырнул на простыню, на подушку, и слушал,
как она плачет от счастья у самого его лица, которое огонек сигареты вновь
возвращал в эту ночь и в этот гостиничный номер.