Чеснок и сапфиры

...все мы, когда идем в ресторан, становимся до некоторой степени актерами. Каждый ресторан - театр, и самые лучшие заведения позволяют нам пускаться в фантазии и представлять себя богатыми и могущественными. Нам кажется, что мы окружены слугами, желающими нам счастья и предлагающими лучшую еду. Но даже скромные рестораны дают своим посетителям возможность стать кем-то другим, хотя бы на короткое время. Рестораны освобождают нас от скучной действительности, и в этом часть их очарования. Войдя в дверь, вы вступаете на нейтральную территорию, где на протяжении всей трапезы вольны быть тем, кем захотите.

Я обдумывала, как следует описать вкус утки, когда в вагон, шаркая, вошел бездомный мужчина. У него были рваные штаны, а армейский китель покрыт пятнами, оставшимися после многодневных ночевок под открытым небом. На покрасневшие уши натянута жалкая шерстяная шапка, на жилистую шею повязан изъеденный молью шарф. Он выглядел таким грязным, что люди подтягивали под себя ноги, когда он проходил мимо них, лишь бы избежать контакта. Добравшись до конца вагона, он повернулся, набрал в грудь воздуха и заговорил.
— Я хочу есть, — сказал он голосом, охрипшим от долгого молчания. — Я возьму все, что вы можете предложить — половину сэндвича, который вы не доели на ленче, или кусочек яблока. Я буду счастлив принять это от вас. Может быть, у вас на дне сумки завалялись крошки картофельных чипсов. Это бы меня тоже устроило.
Я заметила, что, когда он шел по проходу, пассажиры опускали глаза или прятались за газетами. Голодный человек вызывает смущение.
Придя домой, я не побежала принять душ, не сняла парик. Уселась и начала писать статью, которая называлась:
Почему я не одобряю то, чем занимаюсь.
Прилично ли есть обед, стоящий 100 долларов?

Я коварно заказала ризотто. Это блюдо могут приготовить редкие французские повара. Однако то, что мне принесли, оказалось шедевром. Казалось, повар не отходил от ризотто, пока оно томилось на плите. Старался пропитать бульоном каждое рисовое зернышко. Перед окончанием готовки проложил рис маленькими пухлыми кусочками омара, чтобы блюдо приобрело вкус океана. Положили туда и розмарин, но самую чуточку. Казалось, по рису прошелся свежий ветерок и принес легкое напоминание о заливных лугах и зеленых лесах.
Я умолкаю, когда в рот мне попадает такая пища.

«Я читал вас с благоговением», — слышала я частенько от незнакомых людей, когда они узнавали мое имя. Я скромно улыбалась и бормотала в ответ вежливую фразу. Однако, когда люди постоянно тебе льстят, очень соблазнительно думать, что ты этого заслуживаешь. Свою карьеру в «Таймс» я начинала с утверждения, что в вопросах вкуса не существует истины в последней инстанции. Верила ли я в это до сих пор или превратилась в гастрономического сноба, человека, убежденного, что лишь его мнение является правильным?
Сомнения в себе могут иметь положительное значение, но только не для критика. Чем больше я об этом размышляла, тем труднее становилась моя работа. Я каждый день ехала в офис и сидела у компьютера, глядя на клавиатуру в ожидании нужных слов. Они упорно не желали приходить. Это было заметно по моим статьям: те, что не источали злобу, были откровенно скучны.

Я бизнесмен. Занимаюсь производством оборудования для учебных заведений. Столы, доски и прочее. Большинство людей понятия не имеет, как выгодно этим заниматься.

Я вздрогнула. Надо было срочно менять тему разговора, чтобы Майкл не перешел к отвратительным подробностям.

— Оказывается, — произнесла я, поворачивая руль беседы, — эти школьные доски покупают вам множество великолепных обедов.

— Вот именно! — воскликнул Давид Шапиро. — Школьные доски разрешают мне вести жизнь гастрономического воителя.