Голодное пламя

Перегнувшись через стол и глядя Линнее в глаза, София спросила:

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось в Кристианстаде?

Хотя эта книга и не входит в список литературы и к тому же ввергает Викторию в подавленное состояние, она не может не перечитывать ее снова и снова.

Виктория тушит сигарету и вынимает из сумки еще одну книгу. Это обзор научных трудов по теории привязанности. Как привязанность грудного ребенка к матери накладывает отпечаток на всю его последующую жизнь.

Дальше все было весьма недраматично.

Крюк вывалился из потолка, и Виктория очнулась на полу туалета с ремнем на шее, разбитой губой и сломанным резцом.

Перед тем как Виктории в голову пришла идея повеситься, она уронила флакон духов на край раковины, и фарфор треснул до самого сливного отверстия.

– Разумеется, мы звонили в Городскую Миссию, но у них все забито, и они не могут помочь прямо сейчас.

– В Городскую миссию звонили? – Жанетт отступила в сторону, пропуская полицейского, направляющегося задержать самых агрессивных.

Все написано здесь, в книге, которая у меня с собой. В ней говорится обо мне и о тебе.

В ней говорится, что то единственное, что мне нужно в жизни, было тысячи и даже миллионы раз сделано до меня, что все мои деяния освящены историей.

Неуверенно улыбнувшись, девочка опустила взгляд в пол, и София продолжила читать.

Лестница оказалась длинной. Когда глаза привыкли к темноте, глубоко внизу она увидела слабый свет.

В ноздри ей ударил сладковатый тошнотворный запах. Она достала из кармана носовой платок и прижала его к носу и рту, чтобы не вырвало. Мужчина захихикал над ее реакцией.

– Сегодня вам не кажется, что дело стоило расследовать немного тщательнее?

– Сообщение Аннет Лундстрём было только частью имевшейся у меня информации, но, разумеется, его можно было отследить и получше. Все можно было бы отследить получше.

При виде собаки София вспомнила Ханну, которую вскоре после того, как они вернулись домой из своего тура на разнообразных поездах, укусила такая же собака – настолько серьезно, что пришлось ампутировать палец. Но Ханна и после этого любила собак больше всего на свете.

Жанетт, которая оскорбилась было – ей показалось, что Хуртиг забавляется над ее неосведомленностью, – тут же простила его.

– Ты классный. Если ты не успел поесть, я закажу пиццу.

– Слушай, – сказал Хуртиг наконец, – сделаем так… Я приеду к тебе прямо сейчас и установлю игру, так что Юхан получит свой сюрприз уже сегодня вечером.

Пять секунд прошли в молчании. Потом Ульрика поднялась и взяла в руки распечатку, которая все это время пролежала на стопке бумаг. Портрет Вигго Дюрера.

– В любом случае дочь подробно рассказала о, я цитирую, «воспитательных методах Пера-Улы, включавших побои и другое насилие, но ей было трудно рассказать о случаях сексуального посягательства». – Жанетт отложила бумаги, глубоко вздохнула и констатировала: – По ней было видно, что она испытывает сильнейшее отвращение, она описала действия Пера-Улы как ненормальные.

– Вот сволочь! – Хуртиг покачал головой. – Если семилетка думает, что папа… – Он замолчал, и Жанетт опять взяла разбег.

София поздоровалась, вложив в приветствие всю возможную доброжелательность, и пригласила Линнею садиться.

– Вы можете пока посидеть в приемной с газетой, – сказала она санитару. – Мы закончим через сорок пять минут.

Санитар улыбнулся и закрыл дверь.

– Увидимся, Линнея, – сказал он, но девочка не ответила.

Через четверть часа София поняла, что легко не будет.

Линнее пришлось повзрослеть слишком рано, она уже носила в своем теле накопленный за четырнадцатилетнюю жизнь ад, и всю оставшуюся жизнь ей придется посвятить тому, чтобы научиться жить с этим адом внутри.

– Я должна рассказать кое о чем. – Шарлотта помолчала, тяжело сглотнула и скрестила руки. – Мне кажется, это важно.

– Хорошо. – Жанетт полистала блокнот, нашла чистый лист. – Я слушаю.

– Значит, так, – неуверенно начала Шарлотта. – Тринадцать лет назад, за год до того, как мы переехали сюда, Пео кое в чем обвинили. Его освободили, и все, конечно, разрешилось…