Для успеха твоего замысла тебе совершенно необходимо осознать, насколько ты слаб, и принять все меры к тому, чтобы огродить себя от собственной слабости, а значит, выход один -- молчать и лгать.

(...) Ты долго листал альбом Пиранези с изображением развалин, по большей части тех же зданий, которые были изображены на холстах в вымышленной галерее Паннини, и посреди зимы вы вдвоём отправились осмотривать одно за другим эти нагромождения камня и кирпичей.

(...) Каждый из вас стал изучать для другого Рим.(...)
Ваша первая совместная прогулка была осенена именем Борромини; с тех пор у вас было много других вдохновителей, других путеводных нитей.

(...) Она на этот вечер стала твоим гидом и во время долгой -- и очень скоро ставшей интимной -- прогулки заставила тебя обойти все церкви Борромини, которых ты ещё не видел.

Скоро эта молодая женщина откроет для тебя не только многоэтажный римский дом, в которой она вошла, но и весь этот квартал, всю эту часть Рима, которую до последнего времени ты почти не знал.

Самое время сделать выбор между двумя женщинами; (...) пусть мучается Анриетта, пусть недоумевают дети; ведь нет другого средства излечить её, детей и вылечиться самому, ведь это единственный шанс сберечь здоровье Сесиль; но как тяжело далось тебе это решение, как дрожал в твоей руке скальпель!

И если ты так долго не решался удалить огромную злокачественную опухоль, которая накрыла черты Анриетти чудовишной маской, (...) то лишь из страха перед кровавой раной, которую ты обнажишь, словно хирург, взрезавщий скальпелом кожный покров, -- из страха перед застарелым недугом, который соазу откроется всем.

Может быть, старость уже подбирается к тебе с новой стороны, там, где ты мнил себя неприступным? И не значит ли это, что отныне ты обречён метаться между двумя укорами, двумя обидами, двумя обвинениями в малодушии? Неужели ты дашь разрастись этой бреши, грозящей разрушить великолепный дворец счастья, который в течение двух лет рос и упрочивался на глазах, с каждой твоей поездкой становясь всё прекрасней?

Впрочем, я понимаю, я ведь всего-навсего твоя римская подруга, и какое же безумие с моей стороны тебя любить, прощать тебе всё и верить, когда ты говоришь, будто я для тебя -- весь мир, хотя твоё поведение убеждает меня в обратном...

Фонтан Четырёх Рек ослепительно сверкал в лучах солнца.

(...) Ваше римское братство, ваш союз, освещённый красотами Рима, ибо на его почве взросла ваша любовь, любовь, которой суждено пустить корни и расцвести в иных краях, в том самом городе -- Париже, который остаётся вашей неотъемлемой родиной.

В Ватикане она со времени вашей встречи не без основания усматривает (...) воплощение всего, что мешает тебе порвать с Анриеттой, что возбраняет тебе начать новую жизнь, прогнав унылую тень старика, в которого ты медленно превращаешься.

Для этой новой жизни, которую вы собираетесь начать вдвоём, совершенно необходимо, чтобы в начале её не было не только лжи, но даже тени лжи; и, во-вторых, для того, чтобы в последный раз поговорить с ней о Риме -- в Риме.

Ведь ты не сможешь часто отлучаться из парижа на четыре-пять дней, да к тому же, когда Сесиль уже не будет в Риме, тебе этого и не захочется.
Ты боишься, как бы Вечный город тогда не опустел для тебя, как бы ты не стал в нём тосковать по женщине, из-за которой тебя влекло в этот город, которая удерживала тебя в нём.

(...) Она, может быть, снова поведёт тебя поклониться первому римскому чуду, которое она тебе открила -- фреска "Страшный Суд" Пьетро Каваллини в церкви святой Цецилии в Трастевере.

Но теперь дело сделано, решение принято -- ты свободен.
Конечно, ещё нужно будет уладить множество мелочей, и жизнь войдёт в колею не раньше, чем через два-три месяца, но решающий шаг уже сделан.

(...) Почему так бессмысленно дальше скрывать правду и увиливать от решения, позорно стыдясь своего "я" и своего счастья.

Как упрямо она гнёт свою линию, преследует свою цель, в благородстве которой ей легко убедить всех других, цель, состоящую в том, чтобы привести вас обоих, тебя и себя, к безвозвратной гибели!

Ведь она поймёт, что удержала тебя против твоей воли, исключительно благодаря твоему малодушию. (...) Как ей простить тебе и себе самой, что она до конца обнажила твою трусость, растоптав в тебе всё, что ещё могло быть достойно любви?

(...) Она изо всех сил стремится отдалить взрыв, надеясь, что спустя какое-то время ослабнет и твоя страсть, и таоя решимость, и всё останется как было.