Переміна

(...) Тебе хотелось по возможности продлить это итальянское путешествие, сегодня совершенное тобой в Париже, и ты старался пройти мимо памятников, напоминавших римские, которые ты из-за Сесиль, и, любуясь этими осколками Рима в Париже, ты вспоминал глаза, голос и смех Сесиль, её молодость и нетронутую свободу.

Неужели для того, чтобы поесть так невкусно да к тому же в таком угрюмом настроении, ты отказался вернуться домой к обеду, рискуя ещё больше запутать, усугубить свой разлад с Анриетой этой очередной бесполезной ложью?

От всех этих грёз тебя отвлёк твой желудок, пунктуальный, как часы, что считается признаком старости.

(...) Дурацкие гипсовые реконструкуии памятников, которыми ещё долго -- до каких же пор?-- будут донимать нас бесчисленные поколения тупиц учителей.

(...) Пройдя Семиметровый зал, торопливо зашагал по большой галерее, пробираясь сквозь многочисленные групы иностранцев к картинам Пуссена и Лоррена, этих римских французов.

(...) Здесь был микеланджеловский Моисей, а в прочих -- все фонтаны Бернини; ты мысленно совершил прогулку от фонтана Четырёх Рек на площади Навона к фонтану "Тритон" около дворца Барберини, от площади Святого Петра к лестнице на площади Испании и к церкви Санта-Тринита-деи-Монти.

Твой взгляд торопливо скользнул по картинам Гварди и Маньяско, по холстам Ватто и Шардена, по работам английских портретистов и Фрагонара; и только в самом последнем зале ты остановился, но не ради Гойи и Давида. Картины, в которых ты восхишенно рассматривал каждую деталь, к которым тебя так безотчётно влекло, принадлежали кисти третьестепенного художника Паннини.

(...) Ты поднялся по лестнице, которая ведёт к Нике Самофракийской, ты шёл, куда тебя тянуло, не имея в виду никакого определённого места; миновав -- один за другим -- всю вереницу египетских залов, ты поднялся по узкой винтовой лестнице в залы 18-го века.

За окном пошёл дождь, (...) он пошёл тихо и деликатно, рассыпая мелкие брызги, растекающиеся по стеклу сотнями полосок, тоненьких, как реснички.

(...) И за каждым из этих памятников тебе чудилось лицо Сесиль, внимательный взгляд Сесиль, той, что благодаря тебе ещё больше полюбила эти места, той, из-за кого ты ещё больше их любишь.

До того, как ты узнал Сесиль, ты не испытывал такой сильной любви к Риму, хотя уже был знаком с главными достопримечательностями этого города и ценил его атмосферу, но только вдвоём с Сесиль ты начал шаг за шагом открывать его для себя, и теперь все его улицы окрашены твоей страстью к ней.

(...) Ты воспользовался оставшимся временем, чтобы немного побродить по городу, наподобие какого-нибудь римского туриста в Париже,словно ты постоянно живёшь в Риме и поезжаешь в Париж лишь от случая к случаю, по делам, раз в два месяца или, самое большее, раз в месяц.

Ты чувствуешь себя в Риме туристом; ты воспользуешься этой свободой, этим нежданным досугом, чтобы вновь посетить музей Ватикана.

Медленное загнивание семьи у них на глазах. (...) Именно ради детей надо отбросить все колебания и не прятаться больше.

Мечтая о Сесиль подле Анриеты, ты в самом сердце Парижа мечтаешь о Риме.

Он явно стеснен в средствах, -- ведь он занят тем, что его интересует, краеугольным камнем своей жизни он сделал любимое дело; не его надо бы жалеть, а тебя, не будь у тебя этой лучезарной любви, залога твоей независимости.

И эти жалкие семейные будни схватили тебя, словно тиски, сдавили тебя горло, как руки убийцы, эти сумеречные полуживотные будни, от которых ты теперь, наконец, будешь избавлен.

Ты поймал её взгляд, знакомый, тусклый, усталый, мёртвый взгляд, и в нём, как только она тебя увидела, в пыхнули настороженность, враждебность и презрение, которым она казнит тебя, словно это ты виноват её стремительном увядании.