Простодурсен. Зима от начала до конца

Если сейчас ваше слово не придётся кстати, лучше приберечь его до другого раза.

Чем меньше говорить, тем лучше.

Если честно, не иметь любимого, в сущности, тоже совсем неплохо, подумала Октава. Когда я одна, могу держать окно нараспашку, пока сама не захочу его закрыть.

- Ну что ж, - сказал Утёнок. - Значит, придётся мне одному идти в опасный лес.

• Платок надеть не забудь, - сказал Простодурсен.

"А из того, что я знаю, самое важное - что я очень многое не знаю. Как ни странно, знать это очень приятно"
«Простодурсен. Зима от начала до конца (сборник)» Руне Белсвик

Можно быть взрослым – и бояться.

Ему хотелось домой. В свой неприбранный дом к своим беспросветным печальным мыслям.

Как прекрасно он мог бы провести время, останься он дома!

Нелегко быть мной, думал Сдобсен тем утром. И никто не понимает, как это трудно. Вечером, ложась спать, я Сдобсен. И утром, когда пора вставать, тоже Сдобсен. Весь день я Сдобсен, а башмаки мои не просыхают уже четыре года.

Он опирался на лопату. И думал, что это как-то очень странно. Потом задумался, что именно кажется ему странным. И понял: по-настоящему странно, что он тихо стоит на месте.

У него сводила бурчащий живот, но сводило не от голода. Просто ему слишком сильно хотелось, чтобы все это странное стало чуть менее странным. Чтобы проснуться утром – а все примерно как раньше. А то сейчас все было совсем не так, как раньше. И к тому же совсем неправильно.

Сдобсену оставалось только радоваться, что это не по нему Октава сохнет. Потому что наверняка очень трудно быть тем, кто до того небезразличен Октаве, что она даже ночью встает о нем помечтать. Тогда уж нельзя ходить в мокрых башмаках, чесать нос и сморкаться. Нет, тогда небось надо стоить целыми днями на камне и тихо сиять.

Пожалуй, пора броситься в реку с криками «Спасите! Помогите!». Наверняка в приварок к помощи и спасению получаешь разные другие радости. Например, тёплый кисель из понарошки и слова утешения от всех. Глядишь, настроение исправится. А заодно и сам ополоснусь, и одежду освежу.
Ему показалось, что план гениальный, и с ним всё изменится к лучшему.

Выглядело всё очень красиво, даже щегольски.

В третий ящик Ковригсен свалил чёрствый хлеб. Во всяком случае, выглядело это именно так. Но, конечно же, и это оказались марципаны с глубоким, приторным, радостным и диковатым вкусом. При виде этого ящика Пронырсен чуть не лишился чувств.

Простодурсен так радовался этой мысли, что ему сделалось щекотно от коленок до пяток.

– Когда кто-то выходит из яйца на свет, это всегда выглядит пугающе. Я имею в виду… – сказал Сдобсен таким тоном, словно хотел утешить. – Это ровно как когда ты, Октава, вышла из леса с лопатой. Только ты и лопата растаявшего снега, и всё. Точно как… точно как за границей, короче.

– Так ты здесь была? – спросил Сдобсен.
– Я всегда там, где я есть, – объяснила Октава.

Даже чёрной ночью река не сбивается с пути. Напевая, бодро бежит с высоких гор, где лежат и тают старые зимы, в глубокое море, где резвятся рыбы в ожидании чистой воды.

Октава до своего торта не дотронулась. И Простодурсен подумал, не съесть ли его пополам с Ковригсеном. Буря в животе улеглась, но место ещё осталось.