Цитадель

Я чту то, что долговременней человека. Я хочу сберечь смысл потраченной жизни. Хочу выковать дарохранительницу, которой люди могли бы доверить все, что в них есть.
И опять я смотрю на полузатонувшие корабли, медлящие в волнах пустыни. Все-таки они плывут. И я понял: прежде всего нужно строить корабль, снаряжать караван, возводить храм — они долговечнее человека. Люди с радостью будут тратить себя на то, что драгоценнее их самих. Только тогда появятся художники, скульпторы, граверы, чеканщики. Но чего ждать от человека, если трудится он для насущного хлеба, а не ради собственной вечности? Я напрасно потратил бы время, обучая таких работников законам архитектуры. Дом — подспорье их жизни, и бессмысленно тратить на него эту жизнь. Дом — средство, и ничего больше. «Необходимость», — говорят они о доме и озабочены не домом, а его удобством. В доме они обогащаются. И умирают нищими, не оставив после себя ни расшитых пелен, ни золоченой утвари, сложенной в трюме каменного корабля. Их понуждали к трате, а они захотели, чтобы их обслуживали. Они ушли и оставили после себя пустоту.

На деле все мечтают об одном и том же городе. Но один требует дать возможность действовать каждому. Другой требует воспитать каждого, прежде чем тот начнёт действовать. Оба пекутся о человеке.
Оба правы. И не правы тоже. Первый считает, что человек неизменен и независим. Он забыл о тех двадцати годах обучения, принуждения, тренировки, которые так или иначе сформировали этого человека. Забыл, что умение любить приходит от молитвенного состояния души, наученной молиться, а не от отсутствия внутренних обязательств перед кем бы то ни было. Если не освоить музыкальный инструмент, как играть? Если не выучится грамоте, как писать стихи? Но не прав и второй, он полагается на поддержку стен, а не на самого человека. На храм, а не на молитву. Но не камни главное в храме - тишина, ради которой их сложили. В храме и в человеческом сердце. Сердце, исполненное тишины. Мой храм - сердце. А кто-то обожествил камень и молится на него.

- Пойдём, я покажу тебе бездну, - сказал отец.
И повёл меня на окраину, где за домами виднелся голый замусоленный пустырь. Маленький домишко стоял посреди пустыря за забором, отгородившим прокаженного от остального мира.

• Ты, верно, думаешь он страдает? Присмотрись, он сидит на пороге и зевает. В нем умерла любовь, только и всего. Его сгноила отверженность. Запомни, отверженность не терзает болью, она день за днём изнашивает тебя. В изгнании питаются снами и в кости играют понарошку. Да, он сыт, но что толку в сытости? Он - король царства теней.

Если вы построили храм - бесполезный, потому что он не служит для стряпни, отдыха, заседаний именитых граждан, хранения воды, а только растит в человеке душу, умиротворяет страсти и помогает времени вынашивать зрелость, если храм этот похож на сердце, где царит безмятежный покой, растворение чувств и справедливость без обездоленности, если в этом храме болезнетворные язвы становятся Божьим даром и молитвой, а смерть - тихой пристанью среди безбурных вод, - неужели вы сочтете, что усилия ваши пропали даром?

Но имейте ввиду и никогда не забывайте разницу между существенным и насущным. Хлеб - насущен, человек должен быть накормлен: голодный - недочеловек, он теряет способность думать. Но любовь, смысл жизни и близость к Богу важнее хлеба. Мне не интересно достоинство пищи. Главная моя забота не в том, будет ли человек счастлив, благополучен и удобно устроен. Меня заботит, какой человек будет счастлив и благополучен. В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня не волнует. Яркость пламени скажет мне, хороша ли свеча.