Первая любовь

Константин Алексеевич Коровин известен в первую очередь как русский живописец и театральный художник, но именно в литературном творчестве в полной мере проявилась еще одна грань его недюжинного таланта. Язык его рассказов и очерков, большинство из которых автобиографичны, начисто лишен замысловатых оборотов и высокопарных эпитетов, он легок и прост, как проста и удивительна жизнь российской глубинки, описанной Коровиным с нежностью и любовью. Никакой сентиментальности, только лаконичность я...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

19 оценок

5
63%
4
37%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 24Хотят прочитать 42

Рецензии

yu_lika
7 марта 2026
Вскоре Серега ушел. Дед ворчал:
- Серега-то с дурью. Теперь будет по деревне гудеть: «В шапке едят, лоб не хрестят, собак в морду цалуют, царя ругают». И вот чего наврет. Вредный он, сплетюга. Хоша его и пороли - все же дурак. Говорю - кнутом ума не вставишь.
- Ну, что, - говорю я деду. - Чудак он. Любит поговорить. Не сердись. Серов чистил палитру на столе и как-то про себя сказал:
- А жутковатая штука.
- Что жутковато? - спросил я, ложась на тахту. - Деревня, мужики да и Россия... Мы замолчали.
Я рада, что не бросила читать на автобиографии, а добралась до рассказов. Рассказы Коровина мне понравились намного больше и сразу же, начиная с самого первого, давшего название сборнику. Здесь уже появляется и литературная форма, и сюжет, и интересные мысли.
В сборнике есть просто зарисовки о жизни с тонко подмеченными характерами, есть философские размышления и истории о животных, есть что-то вроде фельетонов или анекдотов о докторах со сложным характером, местных помещиках-выпивохах или городовых, и есть довольно жутковатые рассказы о крестьянском быте и о войне.
Из последних меня особенно впечатлили "Честной дом" и "Колька". Не ожидала таких описаний от обычно благодушно и идиллически настроенного Коровина.

- Ну вот, значит, дом наш бесчестный. Деревня знает. К колодцу сестрам пойти нельзя воды взять. Смеются. Ночью парни стучат в окно, приговаривают: «Выходи, милашка Аннушка, погулять». Ну что тут, похабство одно! Она, значит, сознается нам. А дальше что?.. Первый бил отец, потом я, братья. Мать не хотела, уходила в сарай, плакала. Ну, били. Крепка была сестра Анна! Вот, Кинстинтин Лисеич, вот и посейчас слезы из глаз идут. Она, сердяга, мне говорит: «Ваня, чего ты, бей меня по сердцу, по голове, скорей кончусь. Братец, не бей по грудям!» И вот..били-месяц, другой. Крепка была. Наконец, кровь пошла у ней горлом. Легла и стонать зачала. Видно, скоро конец. Не били уже больше. Померла через две недели - сама, значит, по себе. Соборовали. Прощения просила, поцеловалась со всеми: «Простите, - говорит, - горе вам принесла, не зная того».
- Вы - убийцы! - сказал я.
- А-а, да... Убивцы, да. Да нет! Ну а сестры, а вся деревня? Ведь ежели это так, то надо допущать. Тогда что? Честь-то дому какая? Эх, убивцы! Вон он, убивца-то, пошел - тихой. Уби-ив-цы... тоже вы скажете... А как же жить в этаком обмане? Дураком все его крестить кругом будут. А он-то, прохожий с карьера, Павел, прямо в лицо смеяться будет. Да, убивцы! А сестры что? Кто возьмет их в дом в жены-то себе? Этаких-то? А дети-то чьи пойдут в этаком разе? Чье дитя-то? - повернулся ко мне Иван Васильевич и глядел на меня. - Убивцы, говоришь? А что ты делать должон с эдакой-то? Что ей дом твой, муж, отец, на что? Какой совет мужу от ее или радость жисти какая? Какая вера ей, какая правда от ее? Не-ет! Этаких правильному крестьянину не надоть. Он ее правильно отдал, ему не надоть такой. Чего, чего! Последнее дело - чести нет, шабаш. На эвтом весь дом держится, да и все.
В общем, жутко от подобной жизни не только Серову.
Хотя и немного забавно, конечно, что Серов, который был как раз "жанристом", писавшим реальную жизнь и, в том числе, крестьян, на самом деле побаивался их и не хотел с ними общаться.

Валентин Александрович Серов не был охотник, а ходил с нами за компанию и удивлялся, почему я с охотниками-крестьянами в дружбе. Я любил Валентина Александровича - у него был острый ум. Часто он у меня гостил и целый месяц как-то рисовал ворон. Рисунки его были превосходны. Рисовал зайца моего ручного и все удивлялся, как он вертит носом. Говорил:
- Пишу портреты все... Что делать, надо...
Он был учеником Репина и его обожал. Живя у меня в деревне, он как-то никогда не говорил с моими приятелями - охотниками-крестьянами. Удивлялся мне, как я могу с ними жить. Это меня поражало. Я так и не понял, в чем дело. Серов говорил про мужичков: «Страшненький народец!» А я этого не замечал. Мне довелось встречать много людей, которые были совершенно чужды мужикам. А я чувствовал себя с крестьянами, как с самыми близкими родными.
В отличие от Серова, Коровин любит "мужиков" и не упускает случая пообщаться с ними. Иногда эти диалоги читать забавно, иногда грустно. Речь крестьян он передает очень живо.

Трусит телега. Едем рысцой. Сергей - парень разговорчивый.
- Верно ль то, вот скажи, Кинстинтин Лисеич, - говорит он, - будто что ты вот сымаешь краской картину, а посля того царь ее глядит.
- Многие глядят. На выставку ставлю. И царь видал.
- Ну, вот. Верно, значит. Говорят у нас про тебя, что ты спишешь тут - он тебе все это и отдаст. Царь-то.
- Нет, неверно. Нешто можно.
- То-то. Нешто он станет чужое отдавать. А вот говорят.
- Дураки говорят.
- Это верно, что дураки... - Сергей засмеялся. - Надысь ты от ворот у саду месяц списывал. Я глядел - как царю быть? Как он его отдать может тебе. Никак нельзя. И тебе на кой он? Аль моховое болото ты списывал, помню. Кому его надо. Чертям нешто. Сейчас завернем, эвона у тебя в дому огонек светит - значит, есть хто.
Или:

- Ваша лошадь? - спросил я старика.
- Наша, да вот неделю ищем. Ишь, стерва, пропала, не хоцца помирать-то. Постой, ноне шкуру сымут. Буде гулять. Живодер ждет. Бери, Пронька, привяжи.
И Пронька завязывает веревку на шее лошади.
- А сколько живодер-то платит? - спросил я.
- Чего, известно... Трешник.
- Продай мне ее, - говорю я. - Я тебе полтину накину.
- А тебе куда она? Она опоена. Где ж, ей не встать. Дарма ест. Чего тебе в ей?
- А тебе-то что? Я куплю. Жалко, что ль, тебе?
- Чего ж, бери. Только вот живодеру-то я уж сказал.
- Ну, скажи - не нашел, издохла в лесу.
- Этто верно. Мы и думали - сдохла.
- Василий, - говорю я, - лошадь-то эту я купил. Ну-ка, поднеси деду стаканчик.
Василий налил стакан водки, а я заплатил деньги за лошадь. Старик выпил стакан, крякнул и, закусывая, как-то деловито посмотрел на меня серыми глазами и сказал:
- Слышь. Драть кады будешь шкуру-то, с живой норови. Кожа-то крепче будет...
Коровин глубоко переживает тогдашнее отношение публики к искусству и эта тема часто возникает в его рассказах.
Иногда через карикатурные образы, как, например, в рассказе "Васина супруга":

Вечером, за ужином, Васина супруга говорила:
- Вот уж никогда не стала бы жить в деревне. Мухи, комары. Ужас. Конечно, вам ничего. Вы картины пишете. В картинах все хорошо выходит, даже болото... А на самом деле: что в болоте хорошего? Просто гадость, и кому нужна картина с болотом?
Она торжествующе улыбнулась.
- Вы думаете, я дочь живописи зря учу? Ошибаетесь. Художницу скорее замуж; возьмут. Мужу лестно, что жена его художница, а не просто так. Я и учителя позвала такого, который гладко и ровно пишет. Гладко - всем понятно, а эти ваши мазки разные для немногих. Жених-то, может и не поймет вашей живописи, разных ваших импрессионистов, а гладкую всякий дурак понимает. Гладко, и рад.
Она встала и ушла с террасы.
А иногда Коровин пишет серьезно и грустно, как про Врубеля.

Долго я не мог заснуть. В углу моей большой мастерской горела зеленая лампада. На кушетке, свернувшись под пледом, спал Михаил Александрович Врубель - великий художник, кончивший Петербургский университет, два факультета, с золотыми медалями. И вот - он никому не нужен... Никто как-то не понимал его созданий. Как-то делалось одиноко, жутко. Зачем все академии художеств, искусства? Брань невежественных газет, критиков. А завтра он будет своей изящной, дивной формой писать на этой картине вывеску «Кондитер Шульц»... Что-то в этом есть жестокое.
В целом он часто размышляет о том, что со своим творчеством не вписывается в ожидания.

Есть такие, которые мои картины любят. Ну, а меня самого за мои работы никто никогда не любил. Напротив, я чувствую, что я какой-то не такой, как надо... Я художник, так сказать, немного отверженный... Я всегда не то, что бы хотелось окружающим. Я даже привык быть как-то всегда в чем-то виноватым. Странно. Вот хотя бы то, что я пинту картины. И при встрече мне всегда говорят: «Отчего вы не напишете, я вам расскажу...» И я слушаю, что рассказывают мне. И почему-то они считают гораздо значительнее то, что рассказывают они, чем то, что я пишу. Часто, когда смотрят мою картину, говорят: «Вот если бы вы с нами были в Швейцарии, я бы вам показал ландшафт, вы бы написали. А то - и у меня в Орловской губернии, в имении... Был у меня там вид, батюшка, с балкона - вы бы ахнули». Я уже привык, что я не такой, как нужно. И никаких наград и любвей не жду... Она ответила недовольно:
- У вас есть какая-то душевная сложность... Отчего не смотреть на жизнь просто и брать от нее то, что она дает...
«Верно. Отчего?» - подумал я.
Рассказы Коровина я определенно рекомендую. Думаю, даже, купить полное издание его воспоминаний, чтобы прочесть те рассказы, которые не вошли в этот сборник. Впечатление от них остается очень светлое.
Пишет он искренне, не стесняется признаваться в своих ошибках, и, как верно подметил его знакомый доктор, удивительно незлоблив, возможно, это и помогло ему в наблюдениях за людьми: он способен выслушивать собеседника, не споря и не поправляя.
Особенно удивительно, что многие рассказы он писал в преклонном возрасте, болея, живя в эмиграции в нищете и без помощи со стороны.
Можно сравнить взгляд современников и слова самого Коровина.

М.С. Сарьян, посетивший Константина Алексеевича во время пребывания в Париже, писал впоследствии: Коровину «пришлось пережить подлинную трагедию. Жена заболела туберкулезом; сын - инвалид, для лечения которого он уехал из России, пытался наложить на себя руки; денег не было - человек, обещавший организовать выставку, скрылся с картинами. Художник казался очень усталым, очень одиноким... Тяжелое, неизгладимое впечатление произвела на меня эта встреча».
Плачевное положение Коровина было общеизвестно. Его приятель, художник С.А. Виноградов, сообщал, например, 14 сентября 1937 года С.А. Белицу: «... Леви, устроитель выставок картин русских художников в Западной Европе, писал, что у Коровина нищета, это же ужасно! Вот какой печальный закат его блестящей жизни! Ведь в Москве говорили когда-то: „Константин - на всю Москву!" И это было верно. Вот уж кто напрасно уехал из России - это Костя Коровин... Жаль его очень-очень». Все сочувствовали, и никто не приходил на помощь, даже когда-то самые близкие люди.
Что еще больше отягощало и без того трудную жизнь художника, так это беспросветное одиночество. Приятелей у него, как он сам признавался, не было. Отношения в семье были сложными и трудными.
Казалось, что нигде, ни у кого и ни в чем Коровин уже не мог найти ничего отрадного, согревающего его душу на старости лет. Вот почему на чужбине он жил лишь прошлым, воспоминаниями о милой его сердцу России.
И сам Коровин пишет в начале одного из рассказов:

Иногда вспоминаются незначительные события. И так это странно. Ведь в жизни много было такого, от чего в скорби и тяжести горя холодела душа и меркла надежда жизни. Таких тяжких часов было так много. Но не они волнуют в воспоминаниях, а совсем иные, трогательные, случаи, незначительные, проходящие около жизни.
Читать далее
41 понравилось
317