Цитаты из книги How to Talk to a Widower

По дороге домой я истерически смеюсь - или плачу. Я не уверен, как точнее определить высокие гортанные вопли, которые пулеметной очередью вылетают из горла. Как бы то ни было, я чувствую острую боль от уколов в груди - зазубрины блуждающих чувств, что разбились, и мне никак их не склеить.

- Я не могу ждать. Поехали куда-нибудь, поедим. - Сначала расскажи мне, что произошло. Она смотрит на меня и, как будто внезапно ослабев, слегка прислоняется к холодильнику. - Ничего не произошло. Никогда ничего не происходит. И не произойдет. И это, - договаривает Клэр, сползая на пол и обхватывает руками голову, - все, что произошло.

- Что новенького в приюте скорби? - Да, все по-старому. - Твоя последняя статья заставила меня плакать. - Прости. - Нет. Здорово написано. Мама прилепила ее на холодильник.

Дом похож на стоп-кадр из прошлой жизни, сделанный за секунду до того, как все пошло прахом.

Я понял: жалость - как пердёж. Когда сам портишь воздух - ещё ничего, но когда это делает кто-то другой, уже нестерпимо.

И тут в мою голову закралась ужасная эгоистичная мысль, потом еще одна, и вот уже они хлынули потоком, одна за другой – так бывает, когда придержишь дверь перед какой-нибудь пожилой дамой, а за ней идут еще пятнадцать человек, и ты стоишь и держишь дверь, хотя собирался пропустить всего лишь одну-единственную старую леди.

Ведь я уже знаю, что боль неминуемо утихнет: она уже утихает, тлеет во мне, словно угли костра, подергивается мертвым серым пеплом и тухнет от ветра.

Я знаю, что вы желаете мне добра, но от этого мне не становится проще вас выслушивать. Если вы хотите выказать мне дружбу и сочувствие, от вас требуется только одно: оставьте меня в покое.

Ее больше нет. Как и меня.

— Дни рождения — это нелегко.

— И не говорите.

Мы молоды, стройны, печальны и прекрасны. Все может статься.

Скорби не нужна компания.

Когда мы в последний раз получали то, что для нас лучше?

— Вы уже впустили Бога в свою жизнь? — спросил он. — Пусть катится ко всем чертям.

Она заказывает нечто, похожее на название сразу шести напитков, но оказывается, что это всего-навсего чашка кофе.

Из домов выходят люди — свежевыбритые, с вымытыми шампунем волосами — и начинают новый день. Им есть, чем заняться, есть, куда пойти и с кем встретиться; они добились относительного успеха, они активны и стремятся достичь большего. Мы наблюдаем из партера, словно балетный номер, как они занимаются своим обычным делом — живут. А мы трое сидим на заднице и удивляемся, откуда у них столько сил.

Ради всего святого, мне двадцать девять лет, я мрачен, ленив и зол, я слишком много пью и надеюсь, что рано или поздно у меня хватит духу продать дом и свалить из этого городишки ко всем чертям.

— Кстати сказать, — произносит Дебби, поворачиваясь ко мне. — Я вот что подумала. Ты не хотел бы сам выдать меня замуж? — Мы пытались много лет, Пух. Никто тебя не брал. — Я серьезно, — настаивает она. — Это должен сделать папа. — Папа сошел с ума, если ты не заметил. — Он всего лишь немного не в себе. Он отлично справится.