Стихотворения

"Природа, как мне кажется, не имеет друга для игр". Если бы уставший ангел прислонился в темнеющей комнате к стене ( присев), то, со стороны бы ( сзади) показалось, что это человек сидит положив голову на согнутые колени. Удивительная женщина в белом, вечный подросток, затворница ( после расставания с любимым и его смерти), с какой-то обнажённою душой, которую ранят касания мира. Есть судьбы, похожие на ангелов с подрезанными крыльями , они видят небо и себе подобных " в чашечке цветка" , в стихах, в витражном мареве крылышек стрекоз. "Кто не нашёл небес внизу. тот крыльев не готовь!". А с небом и Богом у Эмили были особые отношения. Эмили во многом язычница, и Бог для неё- как счастье для ребёнка : оно может заговорить в цветах, тени от ветки на стене ( кардиограмма ночи!). Ребёнок видит мир почти так же, как видел бы его и космонавт, ступивший на неизведанную планету ( вспомните почти невесомые шажочки детей в своих уличных комбинезончиках , наклоняющихся над чудом упавшего в небо лужицы листа !). "Что такое Земля, как не гнездо, из которого мы в своё время выпадаем ?" ( Из письма Эмили). В этом вся Эмили. Для неё смерть -это просто ночь, ангелы- птицы небесные. А над ночью- звёзды, и порой, на разводных кругах орбит - словно на паутинке- дрожит мотыльком стихшим луна - душа Как же тяжко на земле влачить шёпот крыл, чувствуя полёт ангелов, как цветёт ветер их крыл! В поэзии Эмили (с её каллиграфической нежностью японской живописи) есть что-то от Мандельштама и Цветаевой, но самое удивительное, это почти мистическая её связь с Никой Турбиной. Два зеленоглазых странных создания ( ну, у Эмили точно была зелёная искорка в её глазах, которые она сравнила с вишнями на дне бокала), срифмовавших свою жизнь с одиночеством, проводивших много времени у окна , которое для Ники стало роковым. Ника и Эмили родились в декабре и почти на одной широте ( почти зримая орбита перевоплощения). С 1858 года Эмили стала собирать стихи в подборки -рождение поэта- ( ровно через 28 лет после рождения : возраст смерти Ники. В 1874 г. умирает отец Эмили. Через сто лет рождается Ника. 1886 г.- смерть Эмили ( в 56 лет. Ника погибла в 28., и тоже в мае: ровно в два раза меньше - возраст и там и там датирован). Через 100 лет на её родину , в США, приезжает Ника. ( На всякий случай на полке поставил рядом томики Эмили и Ники). Я не знаю ни одного поэта кроме Эмили, в стихах которой, столь надрывно звучала бы тоска пленённой души по свободе, по слиянию с тем, чем она была и чем станет : травою, ветром, пчелой, звездой. Словно в неком спиритизме вдохновения, она вызывает эти видения-скитания своей бессонной души. " Я не умру - только поморщусь от боли" ( из письма Эмили) Если бы можно было перевести судьбу на некий исконный язык, то Эмили предстала бы в виде лунной улитки, шарящей в ночи усиками лёгких звёзд, или же морской раковиной. И как только эта раковина опустела, то " раковинный колыбельный дом" заговорил - для всего мира- сияющим и нежным шумом.

Вот все, что я вам дать могу Лишь это — и печаль, Лишь это — и в придачу луг И луговую даль — Пересчитайте еще раз, Чтоб мне не быть в долгу — Печаль — и луг — и этих пчел, Жужжащих на лугу.

Эмили Дикинсон знают все. Даже и те, кто понятия не имеет об американской поэзии. Нет, ну "все" - это чересчур, "все, кто хоть что-то читает" Потому что эти люди непременно знакомы с Кингом, а он страсть, как любит цитировать королеву англоязычной поэзии. Оттуда же и я ее узнала. Отметив для себя: "Дикинсон" только похоже на "Диккенс", на самом деле это разные люди, не родственники и даже не однофамильцы. И в отличие от английского романиста, леди пишет стихи, а понимать английских стихов не обучена, странные они: без привычной рифмы и ритма. В общем - пропускаем, когда встречается.

Тому впечатлению лет двадцать восемь, с тех пор много воды утекло и в чем-то стала хуже. Но поэтический вкус улучшился, смею надеяться. И научилась ценить неявную рифму, а более - особым образом организованную ритмическую прозу (разумеется ту, которая того стоит, не всякую). А значит стихами мисс Дикинсон не испугаешь теперь.

Она была дочерью политика, занимавшего даже одно время пост конгрессмена из штата Массачусетс, средней из трех детей в семье. Училась в Академии Амерсета и в женской семинарии, много читала, писала стихи. При жизни опубликовав меньше десятка из тысячи восьмисот написанных. Да и те подверглись существенной редакторской правке - неформат, как сказали бы сейчас. Успех пришел после смерти, но какой! О-глу-ши-тельный И сегодня Эмили Дикенсон - самый цитируемый и авторитетный из англоязычных поэтов.

Принято считать, что жизнь ее не удалась. Любви не нашла (вернее нашла, но в 32 года человек, которого любила, оставил ее и с тех пор прекратила общение со всеми, кроме тех, кого считала самыми близкими людьми); семьи не создала; в обществе не блистала, несмотря на все к тому предпосылки; большинство друзей, с которыми поддерживала связь по переписке, даже не были лично с ней знакомы; не издавалась.

Но знаете, есть легенда о фее хлебных крошек, которая долгие годы жила в маленьком городке в образе чистенькой старушки и питалась крошками с хлебных прилавков в ожидании, пока родится и вырастет юноша, предназначенный ей в мужья. А после уж воссияла во славе. Очень похоже на строки из ее "Голода" о хлебе, который героиня делила с птицами, глядя в окно на изобилие пиршественного стола, за которым сидели другие.

Такое вот стихотворение. О том, что лучшее бывает врагом хорошего, а социально навязанное - вовсе не обязательно то, что необходимо именно тебе и блажен, кто понимает это, умея отстоять собственную башню из слоновой кости от сокрушающего тарана общественного убеждения.

Эмили Дикинсон "Голод" Ирина Санадзе Я голодала столько лет, И только перед сном Роскошный стол накрыли мне С изысканным вином.

Отведаю заморских яств И пригублю вина – Всего, что было у других, Чего не знала я.

Вот – ломоть хлеба. Не похож Ни капли он на крошки, Что с птицами делила я На воле за окошком.

Мне изобилие, увы, Пошло совсем не впрок. Мне стало дурно от него Но вывела урок,

Что голод – это путь домой И в зной, и в дождь, и в стужу. И, может быть, богатый стол Мне вовсе был не нужен.

Эмили Дикинсон

Hunger

I had been hungry all the years? My noon had come, to dine; I, trembling, drew the table near, And touched the curious wine.

‘Twas this on the tables I had seen, When turning, hungry, lone, I looked in windows, for the wealth, I could not hope to own.

I did not know the ample bread, ‘Twas so unlike the crumb The birds and I had often shared In Nature’s dining-room.

The plenty hurt me, ‘twas so new,- Myself felt ill and odd, As berry of a mountain bush Transplanted to the road.

Nor was I hungry; so I found That hunger was a way Of persons outside windows, The entering takes away.

Если слава принадлежит мне, я не смогу убежать от нее, если же нет – самый длинный день пронесется мимо, не заметив меня, и тогда я не получу признания даже у своей собаки. /Из письма Эмили Дикинсон Томасу Хиггигсону/

Есть поэзия хорошая и даже прекрасная, а есть твоя. Это дорогого стоит, когда с первых страниц понимаешь – вот оно, твое – сразу и навсегда!

Ее поэзия, невесома и легка, - ни в коем случае не путать с легковесностью (!), в ней бездна смысла, блестящей ироничности, умения вложить в минимум слов максимум значительности.

Она сохранила душу ребенка. Это взрослый человек с детской непосредственностью и искренностью. Ее творчество отражает ее внутренний мир. Это видно не только из стихотворений, но и из эпистолярной прозы. Ее письма, включенные в книгу, поражают и удивляют не меньше ее стихов.

Когда я читаю книгу и все мое тело холодеет, так что никакой огонь не может согреть меня, я знаю – это поэзия. Когда я физически ощущаю, как будто бы у меня сняли верхушку черепа, я знаю – это поэзия. Только так я могу определить поэзию. Разве есть другие способы?

Восторженные, добрые и красивые слова сказаны в адрес Эмили Дикинсон российскими переводчиками, занимавшимися ее творчеством не по служебной необходимости, а по зову сердца. Пусть это будет пафосно, поверьте, это чувствуется. Ее невозможно не полюбить.

Ее магнетизм я ощутил сразу и очень сильно. Стоило мне открыть книгу, прочитать две строки, как губы сами начинали шевелиться, каждую ее фразу тут же хотелось повторить по-русски. Такого у меня больше ни с кем не было. /Г.Кружков/ Она сама – меткий стрелок. Этой точности (не имеющей ничего общего с буквализмом) требует и от переводчика, почти физически сопротивляясь любой фальши. Нет у нее проходных, необязательных слов, нет ни одного штампа. /Т.Стамова/ Она притягивает своей чистой, думающей душой, отсутствием приспособленчества, она вся состоит из непреднамеренности и непринужденности. Ее поэзия дышит, и это дыхание чувствуется несмотря на прошедшие столетия. Она само совершенство - сколько силы в этой маленькой и хрупкой женщине.

Раскаянье есть Память Бессонная – вослед Приходят Спутники ее – Деянья прошлых лет –

Былое предстает Душе И требует огня – Чтоб громко зачитать свое Посланье для меня.

Раскаянье не излечить – Его придумал Бог – Чтоб каждый – что такое Ад – Себе представить мог.

/перевод А.Гаврилова/