Копченая селедка без горчицы

Я расплатилась с Кларенсом и была на середине вестибюля, когда внезапно из кабинета появился отец.

— Что ты притащила в дом на этот раз? — поинтересовался он, и я не нашла в душе сил солгать.

— Это картина, — ответила я. — Она принадлежит тебе.

Отец прислонил ее к стене и вернулся в кабинет, откуда вышел с ножницами, чтобы перерезать суровую нитку, перевязывающую пакет в нескольких местах.

Бумага упала.

Через несколько секунд я уже была в вестибюле, доставала из гардеробной желтый непромокаемый плащ.
"Когда ездишь на велосипеде под дождем, - сказал мне Доггер, - важнее быть заметным, чем сухим".
"Ты имеешь в виду, что я всегда могу высушиться, но не оживу, если столкнусь с бампером "даймлера"?" - спросила я полушутливо.
"Именно", - ответил Доггер с едва заметной улыбкой и снова сосредоточился на смазывании воском отцовских сапог.

— Добрый день, мисс Флавия.
— Добрый день, Доггер.
— Славный дождик.
— Ага, славный.
Доггер бросил взгляд на золотое небо и продолжил выпалывать сорняки. Самые лучшие люди, они такие, да. Они не пристают к тебе, как липучки для мух.

Если и есть что-то более вкусное, чем сосиска, поджаренная на открытой бунзеновской горелке, я не могу себе представить, что это. Разве что чувство свободы, возникающее, когда ешь ее прямо руками, капая жиром куда попало.

«Детка» и «дорогуша» — для меня все равно что пуля в мозг. Я зарезервировала лучшие места в аду для людей, которые так ко мне обращаются.

В качестве жеста доброй воли я не окажусь в замешательстве из-за ее ребячливого поведения и обижаться не стану. Я прощу ее, понравится ей это или нет.

Хотя я больше не взбираюсь на Джека О'Лантерна, - сказал он, - дело не только в моей немощи, а скорее из-за все более и более глубокой печали, видной с вершин, - печали, которая не заметна с низин.

хей-хо! - подумала я. какая классная штука - мир Флавии де Люс.

Я позволила молчанию затянуться — полезный приемчик, который я позаимствовала у инспектора Хьюитта.

Окисление, я никогда не уставала напоминать себе, — это то, что происходит под воздействием кислорода. Оно разрушает мою собственную кожу в этот самый момент и кожу сидящей рядом со мной цыганки, хотя легко увидеть, что она зашла по этому пути куда дальше, чем я.

Даффи однажды сказала мне, что знание и использование имени даёт власть над человеком.

Формалин в морге был не так уж плох, скорее даже приятен, можно сказать, но вонища от кабачкового супа из кухни могла вызвать тошноту даже у гиены.

Молчание в комнате можно было резать ножом.

По правилам ему следует пузыриться благодарностью, и где она?

Он развёл руки в жесте беспомощности, напомнив мне наколотую на булавку бабочку.

Над головой звезды мерцали миллионом безумных глаз, а луна, уже на полпути к первой четверти, висела обломком серебряного ногтя в ночном небе.

Жизнь полна сюрпризов.

-Вы присоединитесь к нам за ужином, не правда ли?
Я так изумилась, что меня можно было бы свалить с ног изъеденным солью перышком.
Мой добрый старый папочка! Как я его обожаю! Хорошее воспитание и природная галантность превратили то, что могло обернуться неловкой ситуацией, в совершенный триумф...

Правда ударила меня по лицу, как пощечина.

До сих пор моя злость всегда напоминала веселые карибские карнавалы, которые мы видели в фильмах о путешествиях,--шумный взрыв цвета и жара, неуклонно ослабевавший с течением дня. Но сейчас это внезапно выразилось ледяным холодом: застывшая пустыня, где я была недостижима.