Копченая селедка без горчицы

Когда вы в затруднительном положении, время замедляется и еле ползёт.

Слезы меня особенно завораживают. Химический анализ моих собственных и чужих открыл мне, что слезы - чудесный богатый бульон, главный ингредиент которого - вода, калий, белки, марганец, разнообразные дрожжевые экзимы, жиры, масла и воски плюс добрая щепотка хлорида соли, добавленная, видно, для вкуса.

— Прости, старушка, — сказала я «Глэдис» в сером мутном свете раннего утра, — но мне придётся оставить тебя дома.
Я видела, что она разочарована, пусть даже держится молодцом.
— Мне надо, чтобы ты выступила в качестве подсадной утки, — прошептала я. — Когда тебя увидят рядом с оранжереей, решат, что я ещё сплю.
«Глэдис» заметно просветлела при мысли о конспирации.

Финики тушёные, сервируемые с холодными комковатыми сливками, были очередным кулинарным злодеянием миссис Мюллет. На вкус и на вид они производили такое впечатление, будто их похитили из гроба в полночь на церковном кладбище.

Крутя педали, я изо всех сил старалась выглядеть добропорядочной английской девочкой, которая выехала на оздоровительную прогулку на свежем воздухе.
Но я как-то сомневалась, что мои попытки убедят хоть кого-нибудь: ладони и лицо у меня грязные, запястья и лодыжки кровоточат, колени исцарапаны до костей, а одежду придётся выбросить в мусорное ведро.

Петух набросился на еду, словно волк на русского путешественника.

Сержант заулыбался и вытащил второй флакончик, более тёмный, чем первый.
— Продолжай, — сказал он. — Посмотрим, сможешь ли ты догадаться, что здесь.
«Догадаться? — подумала я. — Бедный обманутый человек!»

— Полагаю, ты захочешь бросить взгляд на химикаты и всякое такое, — добавил он, подмигивая мне.
Если бы это зависело от меня, я бы канонизировала его сей же момент: святой детектив-сержант Грейвс.

Я уже узнала, что сестринские отношения, словно Лох-Несс, таят в себе нечто необъяснимое, но полагаю, что только сейчас я осознала, что из всех невидимых связей, объединивших нас троих, тёмные — наиболее сильные.

Если бы мы были дома в химической лаборатории, подумала я, я бы могла поступить как цивилизованная личность и воспользоваться бунзеновской горелкой, чтобы вскипятить воду для чая, вместо того чтобы ползать на коленях с охапкой дурацких зелёных веток.

Я потянулась к томику, лежащему наверху стопки, — «Зеркалу для Лондона и Англии». Эта книга, подумала я, понравится Фели, потому что она сходит с ума по зеркалам. Может, я сама её куплю и сохраню до того маловероятного дня, когда мне может захотеться сделать ей подарок или приношение в знак мира. Случались и более странные вещи.

Не надо дуться. В мире и так довольно много обиженных, ни к чему пополнять их число.

Если есть на свете то, что я понимаю лучше всего, так это утаивание избранных отрывков правды. Не будет преувеличением сказать, что я достопочтенный великий магистр этого искусства.

Теперь между нами повисло молчание, какое бывает, когда два человека начинают узнавать друг друга: еще не теплое и дружелюбное, но уже не холодное и настороженное.

... закону неведомо значение слова «благодарность» ...

Фактически пропиламин и триметиламин могут, без преувеличения, носить титул принцев вонищи, и я это точно знаю.

Я склонила голову набок и бросила быстрый взгляд на кучу книг, уже отложенных Даффи: «На санях и лошадях к отверженным сибирским прокаженным», «Естественная история» Плиния, «Мученичество человека» и первые два тома мемуаров Джакомо Казановы — жуткая мура. Разве что за исключением Плиния, написавшего пару потрясных абзацев о ядах.

Армия предков де Люсов смотрела на меня, когда я шла мимо, в их лицах я с неловкостью узнавала свои черты. Я бы невзлюбила большинство из них, подумала я, и большинство из них невзлюбили бы меня.

Я сделала колесо, просто чтобы показать им, что мне наплевать.

Греки — народ, склонный к драматизму. Они придумали драму.