Танец голода

Расплескавшись серыми пятнами панорамы французской военной драмы, книга Леклезио побуждает к молчанию. В ней - вихрь обожжённых иллюзий поколения взметнулся в стальные облака и облетел редкими перьями надломленных жизней. Безутешная, беспристрастная, непривлекательная книга наполняет сердце громкой мелодией тишины.

Военная коллизия Парижа - испуганная птица под кружевным зонтом хлипкой осенней ветки, замершая в ожидании солнца. Кто верил в восход? Отчаяние поселилось на унылых пустынных улицах…Отчаяние осело по углам холодного неуютного дома Этель Брен... Кто эта девушка? Тот самый маленький человек, брошенный произволом судьбы в объятия потерянной эпохи? Сквозь полотно её души автор прочертил отдалённые линии военных баталий. Сквозь кромку военного унылого поля пронеслись три воплощения её взросления.

В первой части книги отразился нежный порыв детского сердца - сиреневый островок усадьбы дедушки стал символом безмятежной мечты о прекрасном Маврикии, далёкой земле генетических корней Этель. Казалось, там осталась скрыта вся волшебная суть мироздания… Сердце девочки требовало таинственного чувства. Знакомство с Ксенией, дочерью русского графа, подарило Этель сладкий вкус очарования, острый - дружбы, горький - разочарования, который собравшись осадком на дне бокала радужной жизни, был испитым до дна во второй части произведения. Мечты рушились о камни семейного раздора. Семейная лодка кренилась, дрожа под гулкий рокот далёкой войны. Бессмысленные фантазии, дискуссии о неизбежном, взвешивание рассудочных излияний, бесполезные попытки игнорирования будущего, скучная салонная игра с судьбой… Бледный страх разорения, холода, голода и смерти плотной тканью накрыл Париж. Выходом было бегство, которое наполнило третью часть, обостряя акценты потери и поиска себя. Спасением - любовь, уснувшая в уголках памяти… Но есть ли шанс у Этель? Мир накрыла мелодия громкой тишины…

Зябкая книга. Понимаю, что околовоенный полигон выживания не может привлекать пленительной палитрой красочных ощущений и ярких эмоций. Но произведение поражает угрюмо накренившимся небосводом внутри героев. Как удалось Леклезио создать срез общественного слоя, в котором ни один образ не вызывает симпатии? Безнадёжный фантазёр Александр, безропотная мышь Жюстина, заносчивая эгоистка Ксения, экзальтированная улитка Этель и посетители дома Брен - сонм алчных физиономий, ироничных ухмылок, лживых выражений, напыщенных уверенностью в собственном превосходстве. Они мертвы, словно тусклые следы от дождя на оконном стекле… Нет сострадания к положению: Леклезио создал безликую историю эмоционального голода. На фоне бедствий, сотрясавших мир под безумными углами, семья Брен легко скользнула по краешку миномётного снаряда. Нет, здесь именно внутренняя щелочь разъела остов. Взаимная индифферентность поглотила семью изнутри. Война, полыхающая за горизонтом, только усилила ощущение психологической глухоты, расширила глубокую пропасть между безучастными телами, болезненно обострила голод потерянных чувств…

Безусловно, книга достойна внимания. Конечно, она неспроста нашла своего читателя. Никаких украшений, привираний, иллюзий: лишь серая проза разбитого небосвода, нежно слизывающая косметику с лица надменного Парижа. Только души я здесь не нашла. Одна пустота, наполнившая меня громкой мелодией тишины.

Этот небольшой роман не предвещает войны. И когда она приходит, это не взрыв, а обыденная неизбежность. От него не веет ни болью, ни реквиемом. Фокус смещен, детали размыты и невнятны…

Этель мы встречаем хорошенькой девчушкой в компании великолепного господина Солимана, который обещает любимой малышке построить Сиреневый дом – последний оплот человеческой тишины и птичьего пения. Вместе с ней проходим через подростковые неизбежности: первая настоящая дружба, поклонение полувоображаемому идеалу. Наконец, переживаем семейные ссоры и трудности, укрываемся от войны, подводим короткие итоги и бросаем безрадостный взгляд в будущее.

В доисторическом прошлом – господин Солиман, позавчера – любимая подруга Ксения, вчера – война, сегодня – вылет из гнезда, ну а завтра, наверное, жизнь, почему бы и нет.

История Этель суховатая и, боюсь сказать, не особо интересная, блеклая и холодная, такая же, как и сама героиня. Тяжелое военное время пронеслось как слабенький порыв ветра, не способный зацепить ни одной душевной струнки. Даже голода не ощутилось, хотя он и был. Вот у Гамсуна – голод так голод, а тут… Был голод. Точка. Дополнения излишни. Конечно, по повествованию протягивается и совершенно иной голод, но его поди еще вылови из пропитанной сыростью Этель. Печально наблюдать, как милая девочка покрывается оболочкой и в таком одеревенелом виде вступает во взрослую жизнь. Однако так бывает нередко, особенно если жизнь не балует любовью.

Послесловие, где заходит речь о «Вель д’Иве», одной из многих страшных страниц Холокоста, вызывает недоумение. Значит, все-таки война? Да не было войны. То есть была, конечно, но где-то там, за горной стеной. Война в глазах Этель выглядела лишь узелком в череде жизненных неурядиц. Вот, родители ссорятся, денег нет, война.

Придется признать, что я разочарована: Леклезио нежно люблю за роман «Пустыня» и всегда ожидаю от него чего-нибудь необычного и выдающегося. Но увы. «Танец голода» невыразителен, не особенно красив, лишен неровностей и интриг. Просто прожитая жизнь, в стотысячный раз показывающая, что судьбу не выбирают.

Зачерствевшая мадленка не способна пробуждать прошлое к жизни, калейдоскопом раскрашивая мысли о давно ушедших днях. Она почти не пахнет, она почти безвкусна, она способна служить разве что напоминанием о том, что время никогда не замирает. Точь-в-точь повествование в этой книге. Тусклый, полустершийся сюжет о том, что когда-то было, а главное – никогда уже не будет.

О детстве. О бархатных платьях. О деревьях. О людях. О гостиных, наполненных солнцем. О черных девичьих дневниках. О ссорах. Об обманах. О лиловом и сером. О сырой древесине под брезентом. О детском неприятии умирания. О взрослом равнодушии к нему. О песке. О волосах, покрывающихся сединой. О запахе кофе. О сахаре и ветчине. О солдатах. О голосе из радио. О безысходности. О нищете. О чувствах. О первой любви. О пустоте. Об умирающей с годами дружбе.

Ритурнель голода каждому расскажет его собственную историю, а может, покажется просто мелодией. Ведь чужие воспоминания, совсем как зачерствевшие мадленки, не могут по-настоящему будоражить. Каждый персонаж – скорее описание собственной фотографии. Вот молодые годы, вот военное время, вот последнее, старческое фото. А характер и мысли? Время давно забрало их с собой. Да и кто, рассказывая о прошлом, углубляется в такие детали? Да и интересны ли они кому-то? Потому от каждого остаются только очертания и наброски.

Та же судьба постигает и происходящие события. Как бесконечный жаркий день, когда совершенно нечем заняться, тянутся и тянутся дни прошлого, но ни первые отзвуки войны, ни ее грозовые раскаты, ни ее спад не приобретают объемной формы. Из этой книги невозможно узнать о событиях тех времен, да и вообще, многое понять, если не иметь собственных воспоминаний по этому поводу. Что хотеть от зачерствевшей мадленки.

Но продукты, из которых она сделана, всё те же. И форма ее по-прежнему напоминает о море. А значит, она совсем не изменилась. А что до того, что съесть ее уже невозможно – неужели вы хотели насытиться чем-то под звуки танца голода?

Много рассуждений по канве сюжета, так что beware.

Во время прочтения меня не покидало ощущение, что из-за угла где-то за плечом выглядывают Франсуаза Саган и Иван Тургенев и любопытно так смотрят, мол, ну как оно, как? А я только плечами пожимаю.

Совсем на разной волне мы с Леклезио и его романом "Танец голода", где на фоне войны развиваются куда более прозаичные зарисовки детской дружбы, выяснения отношений в семье, темы великой мечты и ревности, патетики и зацикленности человека. Красной линией по всему роману идет плетение сюжета вокруг юной Этель, по мере взросления которой меняются декорации окружающего ее мира. Начинается война, умирает дедушка, отец просаживает деньги, мать ревнует отца, былое величие семейства уходит в никуда, затем бегство, голод, поиски убежища, а Этель из бестолковой девчонки, которой было достаточно легко запудрить голову, становится жесткой девушкой, вынужденной брать на себя ворох забот, по умолчанию понимая, что ей всего предприятия уже не спасти.

Вот вроде бы получается типаж сильной героини. Тяжелые времена семьи, разочарование в лучшей подруге и окружающих людях. Но в образе Этель постоянно проскальзывает жесткий эгоизм, словно она получает удовольствие от того, что сделала с ней жизнь, в какие условия она ее поставила. Отчаяние это или просто злость, замешанная на судьбе? Не знаю, но в образе Этель нет мягкости и внутреннего тепла. Эта обозленность как грубая сила, которая зреет на собственном эгоизме, взросшем на эгоизме других людей. Хотя единоличием роман наполнен вдоль и поперек: это слышать только себя, верить только себе, делать только то, что ты хочешь, даже если это приведет всех в пустой котлован. Герои Леклезио падают либо в сторону пустоты, потому что забыли и не хотят спасти свое окружение (будь то люди или вещи), либо в сторону жестокости и уединения. Везде действие или бездействие, которые привели к краху. А путь Этель - заковать себя в кокон и никого туда не пускать. Никому не говорить, что творится в твоих мыслях на самом деле. Быть именно такой, а поэзию высоких материй оставим в пыльном чулане. Приличную часть романа занимает детство главной героини и ее отношения с Ксенией, девочкой из бежавшей из России некогда великой семьи, которая теперь живет в более чем бедных условиях. Повлияла ли холодная девочка Ксения на свою подругу? Безусловно, частички зеркала Снежной Королевы она в нее всадила. Использовались ли эти эпизоды, дабы потом более ярко показать крушение идеалов Этель? Возможно, но не уверена. Скорее речь идет о том, что не только наши поступки, но слова и поступки дорогих нам людей могут очень сильно ранить и пустить трещину в твоем мире и жизни. Стоит ли здесь копать дальше в сторону темы доверия? Нет, не думаю.

На обложке моего издания пишут, что "Танец голода" - это роман-размышление о беспомощности человека, оказавшегося один на один с современным миром, и о судьбах людских в период исторических катаклизмов. Если брать за катаклизм Вторую Мировую, которая незримо присутствует в романе, то немного не соглашусь с акцентами. Вся эпоха, начиная со становления фашизма и заканчивая капитуляцией - это лишь декорации для действия романа Леклезио, причем эти декорации со стороны зрителя расположены очень далеко внутри пространства сцены. Война где-то там, далеко и отголосками, потому что все равно главной линией остаются люди, их погибший "золотой век", былое величие и кулуары семьи (а местами это величие надо уверенно брать в кавычки, вспомнить хотя бы Александра и его проекты). Персонажи Леклезио - словно старые куклы, которые уже никому не нужны и которые сидят себе в шкафу и пылятся, пока их не выкинут на улицу. Покрываются пылью, вздыхают и ждут своей участи. Война - это война, а судьбы персонажей во многом решили их собственные деяния еще до расцвета фашизма и антисемитизма. Взбалтывать, но не смешивать. Одна лишь Этель пытается периодически вырваться из этого круга кукол и марионеток, что ей в итоге и удается, но не во имя великого чувства, не во имя великого стремления. Это просто момент выживания, рывок исчезновения из опостылевшего и покрытого руинами мира прошлого. Потому что теплого и мягкого в душе Этель нет, чем она даже в какие-то моменты плоско гордится.

Как итог - история разбитых душ на фоне великой войны, когда смерть и кровь вон там, а на первом плане - человек, его прошлое и пустота души. И ох как часто война не имеет никакого отношения к корке внутри человека и его превращению в закованное льдом создание. "Танец голода", возможно, действительно поэтичен и пропитан тревожной музыкой, но на меня эта поэтичность лишь давила, а вместо "Болеро" - простой шелест листьев под безумно сильным ветром. Тема падения семейств, словно щепотка Тургенева. Холодные героини, закованные в свои коконы, которые уже поздно рвать, да и нет в душе этого света, и вообще нелюбовь, словно призраки повестей Саган. Роман не моего романа, финальный эпизод которого ("Сегодня"), тем не менее, безумно понравился по всем параметрам. Ну и да, моя любимая мысль о том, что зло слишком часто недооценивают и высмеивают, а оно потом как тяпнет за ногу.

О Леклезио я узнала сравнительно недавно, около года назад, случайно наткнувшись на именно этот его роман. Аннотация сулила весьма интересный сюжет, в принципе, он таким и оказался, вот только, как по мне, акценты в аннотации расставлены несколько неверно - то, что в ней выставлено на первый план, в романе имеет второстепенное значение и наоборот. Но, как говорится, сколько людей столько и мнений.

Семья Этель, как и многочисленные знакомые Бренов, завсегдатаи их гостиной, все ближе к краю пропасти, надвигающаяся война все больше способствуют этому обстоятельству, в воздухе все сильнее ощущается предчувствие катастрофы. Потерянные люди, некогда блиставшие, теперь ушедшие в небытие, давным-давно отжившие свой звездный час.
Ее детство - самое светлое пятно в ее жизни, озаренное ожиданием чуда, которое сулил ей щедрый подарок дедушки, но чудо, к сожалению, не случилось. Отец в вечной борьбе с ветряными мельницами, мать, неистово ревнующая отца. Им нет особого дела до дочери, они не слышат и не пытаются слушать других, они все по-своему несчастны, и испытывают неистовое чувство голода, не физического, хотя и он совсем скоро их настигнет. Стремясь заглушить это чувство, они заполняют внутреннюю пустоту бог весть чем, лишь усиливая мучающий их голод. Голод чувств и желаний.
Из роли дочери Этель постепенно перевоплощается в вынужденную роль поводыря собственных родителей, кризисного менеджера предприятия, которое с завидным успехом идет ко дну, и которому уже мало чем можно помочь. Сама Этель не питает никаких иллюзий на этот счет и все сильнее стремится вырваться из этого замкнутого круга, даже не к счастливому будущему, нет, просто вырваться.

Она сильная, замкнутая, в ней, как на медленном огне, постоянно варятся некая озлобленность и эгоистичность. Временами кажется, что она испытывает извращенное удовольствие от того, как ее жизнь в очередной раз делает кувырок назад или в бездну. В ней нет тепла и к ней не испытываешь сострадания. Во многом это вина ее окружения, но и сама Этель по мере взросления добавляет холодности в свой характер, все плотнее закрываясь от внешнего мира.

Удивительно, как оглушающая и сковывающая пустота, присутствующая на протяжении всего романа "Танца голода" Леклезио пробирается в твой реальный мир и от нее невозможно так просто избавится. Пока читаешь, следуешь по строчкам, не сбиваясь с курса, будто загипнотизированный, а дойдя до финала понимаешь, что вот она эта пустота, уже в твоей голове. Сидишь и не знаешь, что сказать или написать об этой книге, ты понимаешь многое и, вместе с тем, не понимаешь ничего, и слишком сложно вытеснить пустоту, отвоевать у нее свои собственные мысли и ощущения.

Леклезио удалось написать довольно тягостную историю в очень плавном темпе. В аннотации говорится, что музыкальной параллелью романа является "Болеро" Равеля. Я не услышала здесь именно это музыкальное произведение, но то, что "Танец голода" можно сравнить с тихой, неспешной композицией несомненно. Рушатся судьбы, страна катится в тартарары, а повествование все такое же ровное, и читается очень быстро и легко. А потом уже накрывает, да...

Совершенно определенно буду дальше знакомиться с творчеством Леклезио дальше. Зацепил.

Я привыкла, что читая Леклезио, погружаешься в транс. Ты словно покидаешь свое тело, ты летишь над странами и континентами, ты видишь крутые повороты горных рек и слышишь крики морских чаек. Весь мир как на ладони, но он огромный, бесконечный, как вселенная, подарившая нам жизнь.

Эта книга немного отличается от обычного Леклезио. Она не о дальних странах и самобытных народах. Она о войне. Об унижении. О тоске, любви, дружбе, страдании, гордости, страхе, решимости и стойкости. Она об усталости и вечном движении. Она о голоде, во всех смыслах и в любых подтекстах. Ведь зачастую голод физический ничто по сравнению с голодом душевным, желанием жить и быть любимым.

Когда за окнами маршируют мальчишки форме, выкрикивая приветствия своему фюреру, а рев противовоздушной сирены стал привычен и почти не пугает, трудно сделать только одно: остаться человеком. Не превратиться в животное, в загнанный скот, забиваемый не ради пропитания, а лишь забавы ради. Во что бы то ни стало нужно держаться, верить и ждать. Все проходит, пройдет и это. Главное, не дать себя сломать. У кого-то это получается, кто-то слишком слаб душой и телом.

Леклезио гениален. Он похож на дервиша, танцующего свой шаманский танец. Танец-подношение, танец-посвящение, танец-молитва. Он художник слова, творец красоты. Когда я смотрю его интервью, я не понимаю ни слова, но смотрю ему в глаза и думаю, какая же прекрасная душа у этого человека, раз он создает такие вещи.

Леклезио меня всегда удивлял своей плавностью и спокойствием стиля. Пусть даже в книге бушуют войны, люди ссорятся, но все это происходит с позиции наблюдателя, мол, читай и учись, да, на чужих ошибках. Зачем тебе свои? Таких своих у тебя не будет, читай, читай.
"Танец голода" - это философия одной судьбы, притча жизни. Книга о девушке Этель и о гневе, о голоде, ее окружающие. Она слышит и записывает гнев в дневник, запоминая рассказы родственников, она сама постигает гнев, будучи взрослой. Мир перед Второй мировой войной в напряжении, все катится в тартарары, в каждой семье своя беда. Отчаяние и гнев... И еще голод в жизни. Не только физический голод, вынуждающий людей рыться в объедках, но еще и голод духовный. Никогда не чувствовали одиночества и желание обнять кого-нибудь, поговорить с кем-нибудь, а лучше с тем, о ком думаешь? Это голод чувств. Именно голод совершает необычные поступки, а люди в его руках лишь марионетки.
В произведении есть глава, посвященная евреям во время войны, а так я этой темой интересуюсь, то было интересно узнать, кем во Франции запрещалось быть евреям и кого считали евреями.
Французская литература для меня всегда элегантная. В ней редко (за исключением детективов) встретишь ярко выраженный экшн. Все стильно, красиво, утонченно. И читая Леклезио, я представляла себя пьющей чай в лоджии и слушающей рассказ о прожитых днях милого картавого дяденьки.

Жан-Мари Гюстав Леклезио лауреат многих премий, в том числе и Нобелевской. Пишет поэтичную прозу с налетом романтизма и обличением буржуазного Запада. И роман «Танец голода» не исключение. Красивая история, хорошее чувство ритма, роман воспитания, на военную тему, написан лаконично. В самом названии уже кроется скрытая метафора. Если представить музыкальное произведение, слушая, которое представляешь ужасы войны, представления похожи будут на некий танец голода, боли, гнева. Несомненно роман хорош, поэтичен, но не стоит искать философской глубины Томаса Манна, или психологизма Гессе.

В целом, это история упадка семьи и старых устоев на фоне событий Второй мировой войны. Один из героев – Александр – напомнил безумных отпрысков Буэндиа, пускающихся во все тяжкие на реализацию глупых проектов. Казалось бы, уже где-то было, но, рассказывая о жизни на острове Маврикии, вспоминается непримиримый конфликт англичан и французов, когда видим девушек в коротких юбчонках мило воркующих с американскими солдатами, вспоминается, что они же были и с немцами, имена рабов, карта концлагерей. Леклезио из мелочей выстраивают свою историю гнева.

«Звучат последние такты «Болеро» — резкие, почти невыносимые. Звуки наполняют зал; публика вскочила с мест, все глаза устремлены на сцену: там вращаются, ускоряя движения, танцоры. Люди кричат, но их голоса перекрывает грохот там-тама. Ида Рубинштейн и остальные исполнители — марионетки, сметаемые безумием. Флейты, кларнеты, рожки, тромбоны, саксофоны, скрипки, барабаны, цимбалы, литавры — все сжимается, норовит взорваться, задохнуться, готовы лопнуть струны и голоса, — пускай, лишь бы только нарушить эгоистичное молчание мира.

Рассказывая мне о премьере «Болеро», мать описала свои ощущения, крики, возгласы «браво», свист, шум. В том же зале находился молодой человек, которого она никогда в жизни не встречала, Клод Леви-Стросс. Он тоже много лет спустя поведал мне, что эта музыка навсегда изменила его жизнь.

Сегодня я понимаю почему. Понимаю, что значит для его поколения эта многократно повторяющаяся музыкальная фраза с нарастающим ритмом и крещендо. «Болеро» не просто пьеса, не обычное музыкальное произведение. Это пророчество. Рассказ об истории гнева, о голоде. Когда звуки танца яростно обрываются, оглохшие и выжившие приходят в ужас от наступившей тишины.»

Каких только од не поют Леклезио - и за новизну, и за поэтичность, и за гуманность, и за много что еще. Ничего не знаю об остальных книгах, но "Танец голода" - точно не повод для славословий, на мой взгляд.

"Роман-размышление о судьбах людских в период исторических катаклизмов" - именно так сказано в аннотации. Роман - размышление - согласна, о судьбах людских - тоже да, но вот исторических катаклизмов я там не углядела. Нет, ясно, что фоном идет вторая мировая, но она занимает настолько мало места, что ее там практически и нет. Семейные катаклизмы семьи Бренов начались задолго до войны, поэтому и война - всего лишь эпизод, не самый значительный.

"Я знаю, что такое голод," - пишет в начале книги Леклезио. Ну так расскажи о голоде, если знаешь. "Но история, которая будет рассказана дальше, совсем о другом голоде". О каком же она голоде? Я вижу все, что угодно - эгоизм, холодность, безразличие, погруженность в прошлое, но только не голод. Может показаться, что, возможно, речь о поиске и необходимости человечности и душевной теплоты, но, на мой взгляд, ни одному из героев она не нужна. Кто же ее ищет? Этель? В самом начале, в детстве, пожалуй, что да. И ее тяга к господину Солиману говорит в пользу этого, и дружба с Ксенией. А потом ребенок вырастает, становится взрослым, таким же, как остальные. Сиреневый дом постепенно забывается, подруга детства уходит "сама". А ее "любовь" к Лорану чуть позднее - всего лишь способ уйти от прошлого и настоящего (достаточно неприглядного) к будущему, которое, возможно, будет лучше.

Еще один не слишком эгоистичный персонаж, кроме юной Этель и ее дедушки - Лоран. Может быть потому, что и он достаточно юный и пока еще искренний. Но вот только продержался он недолго - жизнь тоже обошлась с ним не слишком ласково. А остальные - и Александр Брен, мот и балабол, и Жюстина, вечно несчастная и недовольная жизнью, и тетушки Этель, и Ксения - кому из них хоть раз приходило в голову подумать о чем-нибудь другом, а не только о себе?

Не стоит, на мой взгляд, сравнивать "Танец голода" и "Болеро" Равеля, хотя описание "Болеро", конечно, очень впечатляюще:

"Танец голода" и "Болеро" для меня совершенно разные по динамике, по направленности. "Болеро" - это постоянное развитие, нарастание, расширение, переход от спокойствия к ярости. "Танец голода" совершенно не динамичен, если и есть там какое-то изменение, то это регресс, переход от светлого к равномерно-серому, ровному, одинаковому, в чем-то отупляющему даже. Из этой серости очень сложно выбраться, и, похоже, большинство героев книги так там и осталось.

Предисловие от автора готовит совершенно к другому. Ожидалось, что сейчас будет тяжелый роман про людей в оккупации, окружении, либо про гетто.
Я все ждала того момента, когда книга зацепит и не отпустит. А она не зацепила. Очень ровное повествование, без взлетов и падений. Жизнь была-была и кончилась.
Главная героиня не вызывает сильных эмоций. Девочка, которая жила в своих мечтах, а потом стала взрослой. А взрослой быть казалось не совсем уж просто.
Книга - плоскость. В ней нет ничего, что могло бы заставить широко раскрыть глаза и по другому посмотреть на мир, но при этом она очень гармонична в своей обыденности. Жизнь до и во время и после войны. Без фронта, без убийств, стрельбы. Но при этом тяжелая и серая.
Пустота везде. В каждой строчке, в каждой страничке. Порой книга представлялась старым черно-белым фильмом про буржуазию, включенным на середине.
Тысячи девушек похожих на Эстель были и будут в мире. Она типична. Каждый может на время примерить эту маску. Хотя в данном случае не маску, а историю.
Понравилось возвращение автора к началу. К тому месту откуда все началось. История сразу стала другой. Приобретая оттенок трагизма.
16 и 17 июля 1942 года, французские полицейские задержали более 12 тысяч евреев и держали их на стадионе Вель-д`Ив. Условия содержания были ужасные, около сотни узников покончили жизнь самоубийством, а каждого, кто пытался бежать, расстреливали на месте. После шести дней в Вель-д`Иве евреев депортировали во французские лагеря Дранси, Бон-ла-Роланд и Питивьер, откуда потом этапировали в немецкие лагеря смерти.

Для меня это очередной пазл в историю Второй мировой войны. Еще судьбы, которые не обошла она.