Вечера на соломенном тюфяке

Наконец-то действительно открытие, ради которых я и читаю малоизвестные книги. Рассказы у Йона маленькие, очень разноплановые и совершенно замечательные. Их можно читать по одному в день и наслаждаться, а можно прочесть сборник залпом, как увлекательный роман, пусть и с множеством главных героев. Объединяет рассказы тема Первой Мировой - хоть самым краешком, а зацепит. На самом деле, краешком даже чаще - описаний конкретно боевых действий, окопы и всякое такое, нет. Многие рассказы напоминают о незабвенном Швейке - сатира на "военщину" бессмертна. Много рассказов трогательных, грустных, лирических. Есть и совершенно страшные - не потому, что автор пугает. Как раз нарочитых страшилок и слёзовыжималок я не нашла (не могу передать, как это радует!). Просто война - страшная штука, извиняюсь за банальность. В общем, комедия чередуется с трагедией, и смешение это даёт впечатляющий эффект.
Почти до самого конца я была уверена, что поставлю пять баллов, но несколько последних рассказов сбили моё вдохновение - внезапно прорезалась нота а-ля "Товарищ, верь: взойдет она, /Звезда пленительного счастья" и всё испортила. Слишком пафосно для такой простой и проникновенной книги. Да и не верю я, ни черта не взойдёт.

Сборник рассказов от современника и соотечественника Ярослава Гашека, написанных несколькими годами ранее и совершенно в иной тональности, нежели бессмертные швейковские похождения, в одной из советских вступительных статей к которым я и встретила упоминание "Вечеров". Любопытно было взглянуть на события Первой мировой войны с той же стороны, но глазами другого очевидца.

Рассказов много, и они очень разные, хотя все так или иначе повествуют об одном и том же, то есть о вторжении войны в судьбы заурядных мирных тружеников. Однако фрагментов, посвященных непосрдественным описаниям боевых действий, в книге нет. Герои Яромира Йона в большинстве своем - крестьяне, ремесленники, музыканты-самоучки, люди немолодые, простые, потертые жизнью, привязанные к своим семьям. Все они уже побывали за гранью бытия и теперь, собравшись в казарме, в трактире или у родни за столом, рассказывают о пережитом - без патетического надрыва, просто и мимоходом.

Перевод не портит впечатление от схваченной и запечатленной автором живой простонародной речи, угадываются хорошо знакомый по Гашеку обиходно-военный плохой немецкий у солдат и исковерканные чешские слова у офицеров, которые, напротив, только на немецком и разговаривают:

Здесь же - скупые, не преобладающие в объеме, но изумительные в своей красоте и тонкости описания природы, обстановки, образа действий: бессонная ночь у походного костра, горький табак и промокшие войлочные попоны; психозы и малярийный бред в госпитальных бараках; косые лучи заходящего солнца на полу гимнастического зала, где скучают вольноопределяющиеся; далекий путь от холодных албанских гор и до набитой людьми привокзальной комендатуры, где каждому больше жизни нужен единственный телефон.

Сто лет прошло, а на свете все те же и то же. И никто не знает, как правильно переживать нелепость зараженного логикой мира (это уже не Йон), когда только и удается наскрести сил на то, чтобы послать ему, паршивому этому миру, горькую усмешку сквозь пелену страданий.

Продолжая неизбежное сравнение с Гашеком, подвожу итог. Швейк, по мнению большинства читателей, в первую очередь смешной и только во вторую - жуткий (лично я поспорила бы, но это в другой раз), а здесь дела обстоят совсем наоборот. Страшная, очень страшная книга получилась у Яромира Йона, несмотря на обилие комических и трагикомических ситуаций. И очень хорошая - и как литературное произведение, и как памятник эпохе. Кстати, картинки к ней нарисовал замечательный Йозеф Лада, которого почти все знают по иллюстрациям к Швейку.

Не понравилось. Скучно, не захватывало, читалось долго, медленно, с нетерпением ждала, когда же книга закончится. Тем не менее некоторые истории даже запомнились, но их было очень мало. Интересный, например, был рассказик о том, как откормили раненых солдат в госпитале, дабы показать, как о них заботятся. Была она история, похожая по сюжету на песенку "Все хорошо, прекрасная маркиза". Любопытный и поучительный рассказ о красивом парне, которого все любили. Он поехал на войну, а вернулся оттуда уродом (из-за ранения). И никому стал не нужен.
Автор пытался передать атмосферу Первой мировой войны, показать будни военных. Но я не прониклась. Юмора тоже особо не увидела. Так, пару раз улыбнулась и все.

Больше полугода читала я эти «Вечера». Не из-за того, что книга толстая, сложная или скучная – это совсем не так. Всему виной большая неоднородность записок.

«Вечера на соломенном тюфяке» представляют собой сборник маленьких рассказов, размером 2-10 страниц. Рассказы объединены только временем (первая мировая война) и местом действия (чешская глубинка, места боевых действий, госпитали). Соответственно повествование крутится вокруг войны и служивого люда. Героями историй становятся новобранцы или высокие чины, ремесленники или землепашцы, наивные мечтатели или расчётливые пройдохи. Автор устроил всесторонний обзор чешского народа.

Из формы вытекает основной минус сборника – рассказы очень разномастные. Одни искренние и трогательные, другие по-житейски весёлые или ироничные, третьи грустные или трагичные. Например, печальная история о несчастном всеми обожаемом красавце, превратившемся в изуродованного, всеми избегаемого инвалида даже не в героическом сражении – в несчастном случае по пути на войну. Или исповедь солдата, который давно разлюбил свою некрасивую и скучную жену, но готов любить и уважать её на расстоянии войны. Или забавные зарисовки о вояке, который побывал в настоящем пекле войны, но истинный страх испытывает только перед безжалостным языком баб.

А между жемчужинами расположились просто скучные истории. Проходные зарисовки без начала и конца. Какие-то случайные описания случайных событий. Неинтересные люди и неинтересные сюжеты. Из-за этого мне банально не хотелось возвращаться к книге: неохота копаться в болоте ради редких сокровищ.

Я планировала читать по паре историй вечерами и закончить книгу за пару недель, но каждое возвращение к книге требовало волевого усилия. Очень жаль, это совсем не бравый солдат Швейк.