Танец голода

Расплескавшись серыми пятнами панорамы французской военной драмы, книга Леклезио побуждает к молчанию. В ней - вихрь обожжённых иллюзий поколения взметнулся в стальные облака и облетел редкими перьями надломленных жизней. Безутешная, беспристрастная, непривлекательная книга наполняет сердце громкой мелодией тишины.

Военная коллизия Парижа - испуганная птица под кружевным зонтом хлипкой осенней ветки, замершая в ожидании солнца. Кто верил в восход? Отчаяние поселилось на унылых пустынных улицах…Отчаяние осело по углам холодного неуютного дома Этель Брен... Кто эта девушка? Тот самый маленький человек, брошенный произволом судьбы в объятия потерянной эпохи? Сквозь полотно её души автор прочертил отдалённые линии военных баталий. Сквозь кромку военного унылого поля пронеслись три воплощения её взросления.

В первой части книги отразился нежный порыв детского сердца - сиреневый островок усадьбы дедушки стал символом безмятежной мечты о прекрасном Маврикии, далёкой земле генетических корней Этель. Казалось, там осталась скрыта вся волшебная суть мироздания… Сердце девочки требовало таинственного чувства. Знакомство с Ксенией, дочерью русского графа, подарило Этель сладкий вкус очарования, острый - дружбы, горький - разочарования, который собравшись осадком на дне бокала радужной жизни, был испитым до дна во второй части произведения. Мечты рушились о камни семейного раздора. Семейная лодка кренилась, дрожа под гулкий рокот далёкой войны. Бессмысленные фантазии, дискуссии о неизбежном, взвешивание рассудочных излияний, бесполезные попытки игнорирования будущего, скучная салонная игра с судьбой… Бледный страх разорения, холода, голода и смерти плотной тканью накрыл Париж. Выходом было бегство, которое наполнило третью часть, обостряя акценты потери и поиска себя. Спасением - любовь, уснувшая в уголках памяти… Но есть ли шанс у Этель? Мир накрыла мелодия громкой тишины…

Зябкая книга. Понимаю, что околовоенный полигон выживания не может привлекать пленительной палитрой красочных ощущений и ярких эмоций. Но произведение поражает угрюмо накренившимся небосводом внутри героев. Как удалось Леклезио создать срез общественного слоя, в котором ни один образ не вызывает симпатии? Безнадёжный фантазёр Александр, безропотная мышь Жюстина, заносчивая эгоистка Ксения, экзальтированная улитка Этель и посетители дома Брен - сонм алчных физиономий, ироничных ухмылок, лживых выражений, напыщенных уверенностью в собственном превосходстве. Они мертвы, словно тусклые следы от дождя на оконном стекле… Нет сострадания к положению: Леклезио создал безликую историю эмоционального голода. На фоне бедствий, сотрясавших мир под безумными углами, семья Брен легко скользнула по краешку миномётного снаряда. Нет, здесь именно внутренняя щелочь разъела остов. Взаимная индифферентность поглотила семью изнутри. Война, полыхающая за горизонтом, только усилила ощущение психологической глухоты, расширила глубокую пропасть между безучастными телами, болезненно обострила голод потерянных чувств…

Безусловно, книга достойна внимания. Конечно, она неспроста нашла своего читателя. Никаких украшений, привираний, иллюзий: лишь серая проза разбитого небосвода, нежно слизывающая косметику с лица надменного Парижа. Только души я здесь не нашла. Одна пустота, наполнившая меня громкой мелодией тишины.

Этот небольшой роман не предвещает войны. И когда она приходит, это не взрыв, а обыденная неизбежность. От него не веет ни болью, ни реквиемом. Фокус смещен, детали размыты и невнятны…

Этель мы встречаем хорошенькой девчушкой в компании великолепного господина Солимана, который обещает любимой малышке построить Сиреневый дом – последний оплот человеческой тишины и птичьего пения. Вместе с ней проходим через подростковые неизбежности: первая настоящая дружба, поклонение полувоображаемому идеалу. Наконец, переживаем семейные ссоры и трудности, укрываемся от войны, подводим короткие итоги и бросаем безрадостный взгляд в будущее.

В доисторическом прошлом – господин Солиман, позавчера – любимая подруга Ксения, вчера – война, сегодня – вылет из гнезда, ну а завтра, наверное, жизнь, почему бы и нет.

История Этель суховатая и, боюсь сказать, не особо интересная, блеклая и холодная, такая же, как и сама героиня. Тяжелое военное время пронеслось как слабенький порыв ветра, не способный зацепить ни одной душевной струнки. Даже голода не ощутилось, хотя он и был. Вот у Гамсуна – голод так голод, а тут… Был голод. Точка. Дополнения излишни. Конечно, по повествованию протягивается и совершенно иной голод, но его поди еще вылови из пропитанной сыростью Этель. Печально наблюдать, как милая девочка покрывается оболочкой и в таком одеревенелом виде вступает во взрослую жизнь. Однако так бывает нередко, особенно если жизнь не балует любовью.

Послесловие, где заходит речь о «Вель д’Иве», одной из многих страшных страниц Холокоста, вызывает недоумение. Значит, все-таки война? Да не было войны. То есть была, конечно, но где-то там, за горной стеной. Война в глазах Этель выглядела лишь узелком в череде жизненных неурядиц. Вот, родители ссорятся, денег нет, война.

Придется признать, что я разочарована: Леклезио нежно люблю за роман «Пустыня» и всегда ожидаю от него чего-нибудь необычного и выдающегося. Но увы. «Танец голода» невыразителен, не особенно красив, лишен неровностей и интриг. Просто прожитая жизнь, в стотысячный раз показывающая, что судьбу не выбирают.

Être heureux, c'est n'avoir pas à se souvenir.

Зачерствевшая мадленка не способна пробуждать прошлое к жизни, калейдоскопом раскрашивая мысли о давно ушедших днях. Она почти не пахнет, она почти безвкусна, она способна служить разве что напоминанием о том, что время никогда не замирает. Точь-в-точь повествование в этой книге. Тусклый, полустершийся сюжет о том, что когда-то было, а главное – никогда уже не будет.

О детстве. О бархатных платьях. О деревьях. О людях. О гостиных, наполненных солнцем. О черных девичьих дневниках. О ссорах. Об обманах. О лиловом и сером. О сырой древесине под брезентом. О детском неприятии умирания. О взрослом равнодушии к нему. О песке. О волосах, покрывающихся сединой. О запахе кофе. О сахаре и ветчине. О солдатах. О голосе из радио. О безысходности. О нищете. О чувствах. О первой любви. О пустоте. Об умирающей с годами дружбе.

Ритурнель голода каждому расскажет его собственную историю, а может, покажется просто мелодией. Ведь чужие воспоминания, совсем как зачерствевшие мадленки, не могут по-настоящему будоражить. Каждый персонаж – скорее описание собственной фотографии. Вот молодые годы, вот военное время, вот последнее, старческое фото. А характер и мысли? Время давно забрало их с собой. Да и кто, рассказывая о прошлом, углубляется в такие детали? Да и интересны ли они кому-то? Потому от каждого остаются только очертания и наброски.

Та же судьба постигает и происходящие события. Как бесконечный жаркий день, когда совершенно нечем заняться, тянутся и тянутся дни прошлого, но ни первые отзвуки войны, ни ее грозовые раскаты, ни ее спад не приобретают объемной формы. Из этой книги невозможно узнать о событиях тех времен, да и вообще, многое понять, если не иметь собственных воспоминаний по этому поводу. Что хотеть от зачерствевшей мадленки.

Но продукты, из которых она сделана, всё те же. И форма ее по-прежнему напоминает о море. А значит, она совсем не изменилась. А что до того, что съесть ее уже невозможно – неужели вы хотели насытиться чем-то под звуки танца голода?