Birdsong

Поначалу Стивен думал, что война будет вестись традиционными методами и закончится быстро. Но потом увидел пулеметчиков, которые поливали очередями цепи идущей в атаку немецкой пехоты, – так, точно обычная человеческая жизнь вообще не имела ценности. Стал свидетелем того, как во время артподготовки полегла под снарядами половина его взвода. Он начал привыкать к виду и запаху разорванных в клочья тел. Наблюдал за тем, как ожесточает солдат механическая массовая бойня. И пришел к выводу: мир надломился и починить его некому.

Он мог протестовать, а мог и смириться с этим. Но взамен просто освоил науку убийства. Старался сохранять мужество, надеясь, что это поднимет дух его солдат, ослепленные, бессмысленные лица которых он различал сквозь кровь и грохот орудий. Если все это допускается, попадает в рапорты и газеты, да еще и приукрашивается, думал он, то на каком же пределе смогут они остановиться? Он начал думать, что худшее еще впереди, что им еще предстоит увидеть взаимное истребление такого масштаба, какой никому и не снился.

И хотя представление о времени у него как-то стерлось, память сохранила неподвижные и жгуче-четкие картины последних дней. Он видел встревоженное честное лицо искавшего утешения Уира; профиль Уилкинсона с мягкими прекрасными губами – и без второй половины лица. Видел и продолжал чувствовать запах крови умершего от ран Дугласа, жизнь которого утекла в щели дощатого траншейного настила; видел торчавший из сердца Ривза кусок снарядной гильзы, на котором еще можно было при желании прочитать оттиснутый производителем серийный номер. Помнил он и других погибших, которых похоронили на следующий день, когда стих артиллерийский обстрел, – сложили в изголовьях могил холмики из мелких камней и воткнули в них присланные с интендантского склада деревянные кресты. В удивительной тишине, наступившей, как только умолкли немецкие пушки, послышалось пение черного дрозда.

И едва сделали первый шаг, как над головами их взвизгнул металл. Еще один снаряд разорвался, залив все вокруг светом. На миг Стивен увидел всю линию окопов, тянувшуюся ровно на протяжении двадцати пяти ярдов, затем делавшую, чтобы защитить солдат от разлета осколков, зигзаг и снова распрямлявшуюся. Увидел за ней землю на многие мили, деревья, фермерский дом… Все казалось таким спокойным: сельская Франция, купавшаяся в сиянии света.

А следом – летящая шрапнель, комья земли, ударная волна, бросившая Стивена вперед. Заднему санитару пробило голову. Дуглас вывалился из носилок на дощатый настил. Не получивший ни царапины Стивен закричал:

– Унесите его отсюда, Хант! Унесите его!

Он прижал руки – ладони сразу прилипли – к вискам и снова крикнул:

– И смойте с меня его кровь.

Вскоре они вытащили за плечи чье-то тело. Ривз. Лицо его казалось еще более безучастным, чем обычно. Ребра с одного бока отсутствовали, из грудины торчал рваный кусок снарядной гильзы.

Уилкинсона обнаружили в нескольких ярдах от Ривза. Приближаясь у нему Стивен подумал, что темный профиль солдата выглядит многообещающе спокойным. Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить, что ему известно об Уилкинсоне. Вспомнил. Совсем недавно женился. Переплетчик. Жена ждет ребенка. Стивен уже составил фразу, которая ободрила бы раненого. Однако санитары, поднимая Уилкинсона, повернули его на бок, и Стивен увидел, что голова солдата словно разрублена пополам: от красивого, покрытого гладкой кожей лица осталась лишь половина, а на месте другой торчат зазубренные осколки черепа, с которых капают на опаленную форму остатки мозга.

Так много мертвых, думал он, и ровно через мгновение к ним присоединится и мое поколение. Разница между живыми и умирающими – не в качестве существования, а лишь во времени.

Он сел на один из стульев, закрыл лицо ладонями, и перед мысленным взором его предстала картина страшного нагромождения мертвых тел. Картину породила атмосфера собора, но при этом она отличалась поразительной отчетливостью: трупы были сложены рядами возле глубокой зловонной ямы, вырытой в земле и готовой принять их; все усилия живых, все их труды, войны и величественные здания были не более чем ударом легкого крыла о громаду времени.

Имена скороговоркой произносились в темноте и уносились в места, где раньше жили их обладатели, в города и деревни, куда вскоре полетят телеграммы, где будут опущены шторы, а из-за закрытых дверей станут доноситься по вечерам приглушенные стоны; в места, которые их породили и которые обратятся теперь в подобия женских монастырей, в подобия мертвых городов, лишенных жизни и назначения, без переклички отцов и их детей, без молодых людей на фабриках и в полях, без мужей для женщин, без гулких голосов в кабачках, без младенцев, которые могли бы родиться, вырасти и работать, писать картины, даже править страной, но так и остались, не зачатые, в разодранных телах своих отцов, лежавших сейчас по вонючим воронкам, которыми покрылись свекольные поля; ушедших из дома, чтобы обратиться из живых тел в имена на гранитных плитах, по равнодушным поверхностям которых будут с зеленым безразличием ползти мхи и лишайники.