Birdsong

То были чувства к неровному полю, к деревьям за ним, к тропинке, возвращавшейся полем к деревне, в которой он только теперь заметил церковную колокольню; к ним и к далекому всепрощающему небу, нисколько от них не отдельному, но бывшему частью единого творения, да ведь и его – человека, по здравому рассуждению, еще молодого, – размеренные, чуть слышные биения крови сливали в одно с ними целое. Стивен поднял взгляд вверх и увидел небо словно бы темным, усыпанным звездами, с медленно ползущими по нему туманностями, с размазанным бесконечным расстоянием светом: они были не другими мирами, теперь он ясно понял это, разум творца соединил их с рваными белыми облаками, с майским воздухом, которым никто еще не дышал, с почвой и влажной травой под ногами.

В ресторане булонского отеля «Фолкстон» сидела шумная компания молодых офицеров. Многие из них провели на фронте не больше полугода, но уже запаслись историями, которые будут рассказывать друзьям и родителям. Война складывалась для них не худшим образом. Они видели увечья и смерти; прошли такие испытания холодом, сыростью и усталостью, какие раньше им казались непосильными, и все же чередование службы на передовой с регулярными побывками дома представлялось им разумным – во всяком случае пока. Они пили шампанское и хвастались друг перед другом тем, что сделают, когда доберутся до Лондона. В прошлогодней кошмарной бойне они поучаствовать не успели; механизированного истребления, которое ожидало их через несколько месяцев в непролазной грязи Фландрии, предвидеть не могли. Ужасы нынешнего затишья перенести было можно, молодые люди уцелели, это наполняло их радостным трепетом, и они, хмельные от облегчения, согревали им друг друга. Звуки их голосов возносились к люстрам ресторана, словно щебет скворцов.

Мне любопытно узнать, что будет дальше. Вот ваши канавные крысы ползают под землей по проходам в три фута шириной. А мои солдаты понемногу сходят с ума от обстрела. Командиры наши ни гу-гу помалкивают. Я сижу здесь, иногда вылезаю, разговариваю с солдатами, выхожу в дозор, и ремень ручного пулемета натирает мне шею. На что все это похоже, никто в Англии не знает. Если бы они там увидели, как живут здесь солдаты, глазам своим не поверили бы. Это не война, это исследование – до каких глубин падения может докатиться человек? И мне очень интересно увидеть, как далеко мы способны зайти – я хочу узнать это. По-моему, все только-только начинается. Уверен, командование прикажет – и произойдет нечто гораздо худшее, чем то, что мы с вами видели, и сотворено это будет юнцами и взрослыми людьми вроде моего Типпера и вашего Файрбрейса. Предела тому, до чего их можно довести, не существует. Вы смотрите в их лица, когда они отправляются на отдых, и думаете: все, на большее они не способны, что-то в них вот-вот скажет – довольно, это предел. А потом они отсыпаются, набивают животы горячей едой, напиваются спиртным и делают это. Думаю, прежде чем все закончится, они сделают вдесятеро большее, и мне хочется увидеть – до чего они смогут дойти. Если бы не это любопытство, я пошел бы прямым ходом к окопам немцев и позволил им убить меня. Или присобачил бы к голове одну из вон тех гранат и взорвал ее.
– Вы спятили, – сказал Уир. – Неужели вам не хочется, чтобы все закончилось?
– Хочется, конечно. Но раз уж мы зашли так далеко, неплохо было бы понять, зачем это нужно.

Снова появилась Жанна.
— Все в порядке, месье. Входите.
Она ободряюще коснулась его руки и ушла по коридору.
У Стивена вдруг пересохло во рту. И горло перехватило так, что не сглотнуть. Он положил ладонь на дверь, толкнул ее. В комнате было темно. Горела лишь одна лампа на тумбочке у стены, да и ту накрывал плотный абажур. В дальнем конце комнаты стоял круглый столик из тех, за какими играют в карты. За столиком сидела Изабель.
Стивен вступил в комнату. Вот это и есть страх, думал он: тот, что заставляет солдат прятаться в снарядных воронках или стреляться.