Повести и рассказы

Андрей Платонов не относится к числу моих самых любимых писателей. Достаточно сказать, что из его «Котлована» (ставшего столь популярным в годы Перестройки) я смог осилить лишь страниц 20. И всё-таки, между нами определённо есть нечто общее – любовь к железной дороге, которую писатель знал не понаслышке (он родился в семье паровозного машиниста, в молодости сам работал на паровозе) и неоднократно возвращался к ней в своих произведениях. И именно при описании железнодорожной романтики тех лет его специфический авторский стиль оказался как нельзя более уместен.
Совсем небольшой рассказ о машинисте Мальцеве, впервые попавшийся мне примерно в 16-летнем возрасте, поразил меня тогда буквально до глубины души (как много позже седьмая книга из саги о Гарри Поттере). Вернувшись к нему сейчас, я, конечно, воспринял его более сдержанно: в частности, откровенно смутил образ доброго и отзывчивого следователя НКВД (а рассказ относится к предвоенному времени), да и медицинский аспект этой истории, как минимум, вызвал вопросы. И всё-таки, главное впечатление от этого произведения, безусловно, осталось прежним. Тем более, его отличает пронзительный сюжет, в котором есть и любимые мной паровозы (показанные на фоне ярко выписанного антуража), и замечательные люди, на них работавшие, и впечатляющий пример человеческой взаимовыручки.

В общем, человеку всё по плечу, можно даже попробовать примерить на себя роль Господа Бога (как, по крайней мере, казалось многим в то время)…
И в качестве послесловия. Можно сказать, что главных героев в этом произведении на самом деле не два, а три: третьим является сам паровоз серии ИС, на котором работали и машинист Мальцев, и его напарник, от имени которого ведётся повествование.

Завершение биографии этих действительно очень красивых локомотивов оказалось, однако, не столь жизнеутверждающим, как описанная в рассказе история. – В 60х–70х годах (после замены на тепловозы и электровозы) все они были обращены в металлолом. Уцелела только одна машина, сохранённая, как считается, по указанию небезызвестного П. Ф. Кривоноса (тогда являвшегося начальником Юго-Западной ж. д.), которая последние четыре десятилетия стоит на постаменте в г. Киеве. Увы, но в России людей, подобных Кривоносу (и герою рассказа Андрея Платонова), в своё время не нашлось…

Одно из хрестоматийных произведений школьной программы - рассказ Шолохова "Судьба человека", о солдате, который возвращается с войны и узнает о том, что его семья погибла. Теперь каждый раз, говоря об этом рассказе (а он часто всплывает при подготовке к итоговому сочинению и ЕГЭ) я буду вспоминать и этот - о солдате, который возвращается с войны и обнаруживает, что его семья жива.

Текст написал более простым языком, чем романы Платонова, но то и дело всё равно проглядывают характерные для его стиля формулировки - прямолинейные и при этом необычные, будто автор заново изобретает язык. В отличие от пафосной довольно однозначной "Судьбы человека", этот рассказ сложнее - в нем нет правых и виноватых, как мне кажется, а есть люди, такие, какими их сделала война. Сын, которому повзрослеть раньше времени, чтобы справляться с хозяйством, пока мать работает на заводе. Маленькая дочь, которая успела забыть отца. Сама мать, которая как могла справлялась с жизнью, тоской и работой. И отец, который возвращается домой и чувствует, что отвык от этих людей и не понимает, как жить с ними рядом. И осуждает жену за то, что она сблизилась с другим мужчиной, когда его не было - хотя и сам недавно засматривался на молодую девушку на вокзале.

Интересно, что большую часть происходящего, самые напряженные моменты - когда вернувшийся с войны муж пытается выяснить у жены, как она жила, пока его не было, и с кем встречалась - мы видим глазами ребенка, который невольно подслушивает их разговор. И поэтому сочувствие вызывают, прежде всего, дети.

Финал вызывал у меня довольно сложные чувства. Да, отец всё же решился остаться в семье - ради детей, но сложно представить, как он будет дальше справляться со своими эмоциями. И отчетливо ощущается, что жизнь им всем дальше предстоит очень непростая.

Уж не знаю почему, но именно это произведение из всей школьной программы по литературе затронуло больше всего. Читала, честное слово, около двадцати раз.
Но самое интересное, что я все еще не могу дать, хотя бы самой себе, адекватный ответ на вопрос : "В чем же все-таки соль?".

Главный герой - машинист Мальцев. Он предан своему делу - живет, можно сказать, работой. В один день случается ужасное - вспышка молнии приводит к кратковременной слепоте у Мальцева, но он так хорошо знал маршрут, что даже не заметил этого - он продолжал вести вагон, рисуя в своем воображении хорошо знакомый пейзаж, потому не заметил сигнал остановки, что чуть не привело к аварии.

Вообще, у Платонова множество хороших рассказов, не только этот. Еще в детстве мама вслух читала мне его "Никиту" - восприятие мира пятилетним ребенком, в школе мы проходили "Возвращение". Все его рассказы интересны.
В общем, пойду еще раз перечитаю историю машиниста Мальцева.

Передо мной открылась еще одна сторона творчества Платонова. Это новое, еще не виденное, не читанное мною. Такого Платонова я еще не знала. И никогда не смогла бы догадаться, не зная изначально автора произведения. Какой же он разный. И это здорово. Прекрасно, когда писателю подвластна многогранность.

Здесь он представляет историческую миниатюру о строительстве судоходного канала между Доном и Окою во времена Петра, о трагической судьбе английского инженера.
Я не пыталась искать соответствия реальным фактам - мне это было неважно. Меня привлекло другое – прекрасная стилизация, точно передающая дух того времени.
25 января 1927 года Платонов писал жене: «Я написал их в необычном стиле, отчасти славянской вязью – тягучим слогом. Это может многим не понравиться. Мне тоже не нравится – так как то вышло».
Не знаю, возможно, автор здесь и лукавил. Ведь далее он настаивает на необходимости «точного сохранения моего языка».

Меня же стиль «Епифанских шлюзов» восхитил. Но почему так коротко?! Читать бы еще и читать!

В двух словах – роман о поиске счастья.

«Тяжелое, мрачное повествование», - скажет кто-то, прочитав?.. Хм, как сказать, как сказать… Еще раз убеждаюсь, что читатель, берущий в руки литературный мир, созданный автором, сам становится таким же полноправным творцом этого мира, как и писатель. Разумеется, границы интерпретации быть должны, но факт таков – их нет. Каждый думает в меру своей… помните?

Так что я думаю в меру своей... [добавим слово по вкусу]…

В нашей власти населить литературный мир всем, что есть в нас самих, как бы пафосно (о да) и неправдоподобно это ни звучало. Более того – так происходит не только с литературными мирами, о нет. Если бы мы могли творить только альтернативную – художественную – реальность, мы были бы беспомощными детьми, строящими замки из мокрого песка. (Если мы иногда – или часто – как раз на них и смахиваем, то это только вопрос нашего с вами самосознания, а не вопрос несправедливости бытия…)

Платонов – это писатель, который может заставить читателя спуститься в котлован, в преисподнюю, пройти через пустыню, увидеть, как умирает от голода верблюд, самому умереть… Платонов – это писатель, одно упоминанием имени которого заставляет меня плакать.

Ни страха смерти, ни больных метаний – только добрые от надежды глаза. Добрые от надежды глаза были у меня, когда я читала. И поныне…

Да, Платонов может все это сделать.

Но – добрые от надежды глаза. И верблюд становится нашим другом, ты обнимаешь его и смотришь на перекати-поле вместе с ним, смотришь, как на свою последнюю надежду… И умирать от голода становится не так страшно, как казалось за секунду до встречи с верблюдом. Ты понимаешь, что всю жизнь человек сидит на песке, не в силах встать, с надеждой глядя на своё счастье, которое катится, как перекати-поле… И не знает, как нужно плакать. И бредет через свою пустыню к обетованной земле, идет один, потом с людьми, потом опять один, отдает себя ради спасения других – все старо, как мир, как надежда.

Смотришь на Платонова как на последнее пристанище скитающегося сердца.

Боль, печаль, смерть, страх, одиночество, обреченность – что все это по сравнению с надеждой?

Люди, почему?

Вождь кочевников говорит молодой учительнице: «Травы мало, людей и скота много: нечего делать, барышня… Мы не злы, и вы не злы, но мало травы. Кто-нибудь умирает и ругается… Степь наша, барышня. Зачем пришли русские? Кто голоден и ест траву родины, тот не преступник».

Безжалостный и яркий рассказ, написанный в 1927. В двадцатые годы такие очерки с радостью за происходящее и счастливой верой в завтра писали талантливые советские журналисты. Этот рассказ – тоже очерк. То, что лесопосадки, прежде всего сосны, успешно борются с песками, я знаю по истории Куршской косы. Это правда. Но чтó потом вышло у Марии Нарышкиной в закаспийских песках? Надеюсь, что травы выросло много – потому, что её уже незачем было травить скотом кочевому народу. Советская власть на коротком историческом лаге успешно ломала традиционные уклады, переселяя людей в дома, собирая дома в колхозы, а колхозы снабжая моторами. Но теперь на каждый пятнадцатый год приходили уже не кочевники, приходили другие проблемы и поедали наросшую за пятнадцать лет траву, шелюгу и сосны, ставя директора школы, а может уже и председателя колхоза Марию Нарышкину лицом перед перекати-камнем, принесённым ветром с приветом от одного терпеливого грека. И был тот камень то ли гранит, то ли шпат, то ли песчаник, то ли железный метеорит. Ну, камень он и шпат камень. И надо было браться и терпеливо катить его вверх, потому что трава должна расти, а песок должен лежать.