Повести и рассказы

Закончилась империалистическая война, отгремела гражданская. В родной город близ реки Потудань возвращается Никита; вся его сознательная жизнь – страшные бойни, страх, кровь и смерть. И вот, вот – все закончилось. Он сомневается, узнает ли знакомые места, встретит ли людей своего прошлого.

Что вспоминать? И стоит ли?..

Вспоминает Никита, как знал раньше девочку Любу. Ходил он вместе с отцом в красивый дом местной учительницы, а у той – милая дочка, та самая Люба, все за книгами. Он и не говорил с ней тогда. Помнит, что занавески у них были на окнах, пианино у стены, много книг, шкаф весь забит. Никите то нравилось – у него-то в доме ни книг, ни пианино отродясь не было. А красота и знание привлекают его. И Люба, нежная Люба…

Каково это – встретить ее спустя столько лет, этих долгих военных лет?

Люба выросла, на врача учится. А жить не на что. Жалко ее – вечно голодную, обобранную, одинокую, с неизвестностью вместо будущего. Никита сам себе изумляется – что в ней такого, что он все к ней ходит, кормит ее, а сам нежности ответной от нее не видит? Не красивая. Сама не привечает. Влюбиться она хочет, а без любви – нет. А Никите и не нужно, достаточно просто на нее смотреть, заботиться, любить ее одним сердцем. Он-то – человек страстный лишь в этом сердце, а что попроще – не хочется, просто не хочется, что и не заставишь.

…А вот Люба полюбила. И замуж хочет, и отвечать нежностью и ласкою. Никита счастлив. Оба счастливы – хоть что-то хорошее в жизни. Но полюбившей Любе, расцветшей женщине, недостаточно любви сердечной. Быть вечной девушкой при любимом муже – участь страшная. Как ненароком Люба покупает детскую кроватку, ставит ее у окна, а ночью плачет от горя. Никита ничего сказать не может – ему жить не хочется, так стыдно. Боится каждой ночи, все слушает, как жена рыдает в подушку, и ее не успокоишь. А куда деваться? Уйти, убежать, избавить ее от этого. Чтобы она все позабыла, все, все…

Нежнейший рассказ о сложностях любви, поэтичный в своей искренности, трогательный и тонкий. Любовь у Платонова – необыкновенная сила, иррациональная, все в ней правильно и неправильно. Читаешь – и кажется, что за эту любовь не было бы жалко отдать всю жизнь, без остатка. Прекрасно.

Итак, Платонов... Наконец -то, я немного познакомилась с ним. Весьма противоречивые чувства, что я даже несколько растеряна - покупать его сборник рассказов или нет. Очень своеобразная подача у автора. При первом открытом мною рассказе "Река Потудань" мне не очень понравился литературный язык писателя. Возможно, это такой авторский приём, не знаю... Просто описываю свои ощущения. Что-то из разряда "Он пошёл. Она сказала. Он развернулся и ушёл."  Быть может, автор слегка примерил манеру тех людей, которых описал в этой трагической истории, чтобы лучше передать их жизнь послевоенную? Людей, которые то, что чувствовали, не в состоянии были описать даже друг другу, и делали всё молча, почти? Некая языковая подсушенность? Это единственное для меня объяснение.

Но и в рассказах "Девушка Роза", "Фро" я уловила похожие нотки в писательской манере, к которой нужно привыкнуть, если сразу не принимаешь. Такое чувство, что автору так было тяжело описывать то, что происходило в этих трагических историях с его героями, что у него сдавливало горло от слёз, которых он по-мужски стеснялся. И он скрывал эти слёзы спокойным повествованием, несколько торопясь досказать. Ему не до прикрас и лирики, когда о таком. Может, так? "Июльская гроза" и "Никита"- рассказы о детях, но очень своеобразные по содержанию и с двойным дном. Понравилась "Афродита"с философскими размышлениями главного героя, но из-за явного воспевания политического строя, избегу рецензии, чтобы не запутаться в противоречиях и не привлечь неприятные дискуссии...

Одним словом, мне всё равно понравился Платонов. Я поймала себя на мысли, что думаю о нём, вспоминаю каждый из прочитанных рассказов, которые продолжают, хоть и с некоторым опозданием и послевкусием раскрываться во мне. Каждый из них достоин глубокого отзыва на самом деле. Просто, нужно посидеть и немного успокоить своего внутреннего ребёнка, который расплакался от нового блюда, отчего встал из-за стола и начал капризно топать ножкой, а от одного рассказа - так вообще грохнулся на пол и забился в истерике - ну, как бывает у некоторых избалованных чад... Но буянить бесполезно - мама уже заказала книгу!

************************************************************************************************************

Итак, рассказ "Цветок на земле". Это просто невероятно! И дело не только в том, что мне понравилась эта своеобразная притча о жизни, а ещё и в том, что год назад я написала миниатюру, очень похожую на этот рассказ. Она у меня называется "Чувства", и я выложу её в ближайшее время под этой книгой в историях, без изменений. А пока Платонов :

"Дед повел Афоню полевой дорогой, и они вышли на пастбище, где рос сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок.
— Это я сам знаю! — протяжно сказал Афоня. — А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про все! А этот цвет растет, он не все!
Дедушка Тит задумался и осерчал на внука.
— Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь — песок мертвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живет и не дышит, он мертвый прах. Понял теперь?
— Нет, дедушка Тит, — сказал Афоня. — Тут понятного нету.
— Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты непонятливый? А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мертвого праха. Стало быть, он мертвую сыпучую землю обращает в живое тело, и пахнет от него самого чистым духом. Вот тебе и есть самое главное дело на белом свете, вот тебе и есть, откуда все берется. Цветок этот — самый святой труженик, он из смерти работает жизнь."

Не захотелось нарушать стройную гармонию рассказа Платонова своими рассуждениями. А просто тихо перечитать эти мудрые, лучистые слова, вселяющие веру и добро в минуты душевного отчаяния и упадка сил в жизненном потоке суеты и разочарований.

"— Теперь я сам знаю про все! — сказал Афоня. — Иди домой, дедушка, ты опять, должно, спать захотел: у тебя глаза белые... Ты спи, а когда умрешь, ты не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся!"

Обычно рассказы и романы на военную тематику хочется читать в мае или июне, ближе к соответствующим датам. Но так случилось, что волнительная беседа вокруг рассказа Мопассана "Ожидание" неожиданно привела к этой истории "Возвращение". Действительно в обоих рассказах перекликается тема сыновней любви с разных полюсов отношения к своей матери. Контраст поражает, как в принципе и сами истории, которые что одна, что другая глубоко трогают и вряд ли теперь забудутся...

К сыновьям, как главным героям, я ещё вернусь, а пока несколько слов об этом, пронзающем душу, рассказе, в котором мужчина вернулся с войны. Пережить войну на фронте и в тылу - это особая по своей тяжести жизнь внутри человеческой жизни. В неё погружаются не по своему желанию, и если выходят из этого кошмара в мирную жизнь и не погибают, то возвращаются зачастую уже с другим лицом. И это настолько естественно, что не вызывает никакого удивления и тем более осуждения. Не нам, читающим книги под мирным небом, осуждать кого-либо, кто пережил эти ужасы, каковыми бы ни были их поступки во время или после...

"Люба, молчи, молчи... " - всё время думала я, пока читала. Не надо знать твоему, вернувшемуся с войны, мужу о том, кто приходил к твоим детям или может даже к тебе, пока ты выживала в тылу. А ещё и признаваться в том, кто хотел близости с тобой и была ли эта близость на самом деле... Ой, наивная женщина, открытая и чистосердечная. Он же не рассказал тебе, у кого задержался на несколько незапланированных дней при возвращении домой. А ты и не спрашивала.. Нет, не осуждаю ни её, которую просто жалею, и даже его, который так жестоко поступил в конце со своей семьёй. Я же говорю - война слишком несчастная вещь для нашей психики. Человек не может быть всё время несчастен, он ищет хоть немного удовольствия даже в моменты кошмара. Поэтому ни чьи измены осуждать не буду, какими бы они не были. Если помогли выжить, значит в них была частица добра.

А вот что потом делать с этой реальностью, которая нечаянно открылась и никак не "усваивается"?  Ну наверное простить своего супруга, зная свой собственный грех. А можно поступить даже так, как рассказал не по возрасту помудревший за годы войны сын, чтобы утихомирить вспылившего отца, в котором проснулся ревнивый альфа-самец :

"Этот без руки сдружился с Анютой, стало им хорошо житься. А Харитон на войне жил. Потом Харитон приехал и стал ругаться с Анютой. Весь день ругается, а ночью вино пьет и закуску ест, а Анюта плачет, не ест ничего. Ругался-ругался, потом уморился, не стал Анюту мучить и сказал ей: чего у тебя один безрукий был, ты дура баба, вот у меня без тебя и Глашка была, и Апроська была, и Маруська была, и тезка твоя Нюшка была, и еще на добавок Магдалинка была. А сам смеется. И тетя Анюта смеется, потом она сама хвалилась — Харитон ее хороший, лучше нигде нету, он фашистов убивал и от разных женщин ему отбоя нету. Дядя Харитон все нам в лавке рассказывает, когда хлеб поштучно принимает. А теперь они живут смирно, по-хорошему. А дядя Харитон опять смеется, он говорит: «Обманул я свою Анюту, никого у меня не было — ни Глашки не было, ни Нюшки, ни Апроськи не было и Магдалинки на добавок не было, солдат — сын отечества, ему некогда жить по-дурацки, его сердце против неприятеля лежит. Это я нарочно Анюту напугал...»"

И вот перед нами два сына из двух разных историй об ожидании и возвращении. Один не смог простить матери поцелуя, который не был даже изменой умершему папе, а другой - заменил ей хозяина дома, пока отец был на войне и защитил, когда он взбунтовался. А последняя сцена, которая, я верю, вернула всё на круги своя в этом семействе, пережившим войну, и встряхнула уязвлённого мужа и отца - я не смогла перерассказать её даже своей дочери после того, как дочитала. Слезы душили...

Когда искала в сети иллюстрации к этому рассказу Платонова, который был, оказывается запрещённым в не столь далёкие времена, а сам писатель из-за него был обвинён в «гнуснейшей клевете на советских людей», обнаружила кадры из фильма "Отец" 2007 года, снятого по его мотивам. Я его не смотрела, поэтому включила трейлер, в котором обнаружила совсем иное настроение, нежели в рассказе. То, что было деликатно написано автором - подробно развёрнуто в фильме с неприятными дополнениями, которые придают несколько другой окрас собственному восприятию. Поэтому при всём моём уважении к Гуськову смотреть почему-то не хочется, чтобы не нарушать внутреннюю гармонию иным прочтением...

Продолжаю свою традицию, в день памяти Андрея Платонова, публиковать рецензии на его произведения, которые всегда, чуточку больше, чем просто, рецензии.

Ночь. Фонарь за окном, в метели, похож на комету, приблизившуюся к земле.
Слышен ритмичный и словно бы бредящий при температуре, стук колёс поезда. Когда поезд «пролетает» над мостом, стук становится прозрачным и невесомым, смазанным, как строчка в любовном письме, размытой синевой от капнувшей слезы: мученица-строка — в синем нимбе слезы, словно сама природа слезы — небесна.
Когда поезд едет по мосту, кажется, душа летит в рай, вместе с моей постелью, даже моя постель чуточку опережает поезд: поезд словно бы оторвался от земли и мягко вошёл в голубую рожь неба, как бы сошедши с рельсов, словно с ума.

Гипертония стука колёс над мостом. Влюблённый поезд. Заблудившийся поезд Платонова..
Я еду к возлюбленной в Москву. Вместе с Платоновым. Рядом со мной — дробовик, и фотография смуглого ангела.

Только со стороны, это кажется безумием. Жизнь вообще кажется мрачным бредом, если на неё смотреть под углом некой чеширской недоговорённости.
В моей постели — сизый томик Платонова. В поезде я не еду, я — у себя дома, но я люблю перед сном включать запись колёсного бреда поезда: мне так легче засыпается. Мне кажется, что я еду к любимой в Москву.
Еду уже много лет. Словно она живёт где-то на Венере.

Я всё рассчитал: именно столько лет нужно, чтобы на поезде добраться до моего смуглого ангела, на Венеру.
Что только не сделаешь ради любимой? Вот она удивится и быть может.. обрадуется.

Что касается дробовика… он не настоящий. Нет, это тоже звучит несколько безумно, словно я еду с игрушечным дробовиком: я же не идиот..
Дробовика — нет. Я его выдумал. И он предназначен вовсе не для моей любимой.
Просто я прочитал несколько рецензий на рассказ Платонова, его современников, и несколько рецензий на ЛЛ, среди которых были и рецензии моих друзей.

Мне иногда кажется, что в будущем, люди изобретут новый вид для самоубийства эмпатов: Если бы чуткий человек увидел, как кто-то вонзает нож в картину Рафаэля, с ним могло бы случиться нечто подобное, что было со Стендалем, и названным в его честь синдромом, когда он упал в обморок от созерцания прекрасной картины в музее.
Только в данном случае, от насилия над красотой, чуткий человек мог бы умереть от разрыва сердца.

Это и правда удивительный феномен: современники Платонова, профессиональные критики, умудрились сесть в лужу и изнасиловать красоту, с той же «грацией», и почти в тех же словах, что и современные, обычные читатели.

Про глубинное понимание рассказа Платонова, я уже не говорю: почти не видел его, ни у современников Платонова, ни сейчас. Были милые и даже отличные тексты, но ни одного — сокровенного, даже у литературоведов (хотя я не читал их. Па-ра-докс. Просто как-то привык, что Платонов, даже в литературоведении, академически уродуется, хотя есть конечно и хорошие статьи о нём. Быть может, где–то в Японии, есть даже сокровенные статьи о нём. Просто я об этом не знаю. Знаю лишь, что в Японии, интересуются Платоновым. Быть может там чувствуют.. что Платонов в следующей жизни родится японцем?

Это вообще трагедия текстов Платонова: Набокова и Достоевского не умели толком читать при жизни, ибо они обогнали своё время. Сейчас научились, «в общем». Платонов - до сих пор не расшифрован, и для того, чтобы сойти в Ад и полыхающий, грустный Рай его творчества — нужен свой Вергилий.

P.s. после написания рецензии, все же пробежался по трём академическим статьям на данный рассказ. Как я и думал: статьи хорошие, но во многом фатальные в плане того, что я заранее знал, что там будет и какие  —  и как — темы будут развиваться. Глубинное понимание Платонова тронуто мельком и не сокровенно, но его мог бы коснуться и просто очень чуткий школьник).

Так что меня волновал лишь феномен искажения Прекрасного — тогда и сейчас.
Иногда, после того как я вижу, как уродуется понимание текстов Платонова, или Набокова, мне хочется полетать голым на метле над Москвой, как Маргарита, и побить окна «критикам».
Но моя метла сейчас у моего смуглого ангела. Да и зима на дворе. А вымышленный дробовик.. даже из него не хочется стрелять. Разве что в себя.

Я не знаю с чем это связано. Если говорить о прошлом, когда глумились над данным рассказом Платонова, в том числе Фадеев (кстати, милый друг Цветаевой, Павлик Антокольский, очень по доброму написал о рассказе) — то это «мораль партии». Я даже не про советскую власть. А всякая мораль, искажает и уродует жизнь и душу, деформируя её под себя. Значит есть некое вечное «уродство морали», своя «незримая партия», к которой мы часто бессознательно примыкаем.

У Ольги Берггольц, в её пронзительных мемуарах, есть в этом плане совершенно платоновский момент.
Я знаю людей, вполне образованных и чутких, любящих поэзию Ольги, но после того как они узнавали один аспект её любовной жизни — разочаровывались в ней, и даже  — открещивались от неё.

Господи… ощущение, что люди воспитывались на розовых единорогах. В таких случаях, мысленно представляешь себе  - Христа, или Достоевского, стоящих на облаке и с сочувствием понимания наблюдающих за трагедией Ольги, и как мрачный контраст с ними — те самые «всадники апокалипсиса морали и партии», которые в разные времена готовы распять и Цветаеву за её грехи, и Ольгу, и много кого ещё.
В аду блокадного Ленинграда, у Ольги Берггольц, её любимый муж Николай, измученный болезнью и недоеданием, фактически оказался инвалидом, прикованным к постели, смутно что соображавшем.

Так вышло, что Ольга, в заботе о нём и себе, истощила свой жизненный ресурс, и была близка к суициду.
Так вышло, что именно в этот момент, она встретила другого человека и под бомбёжками, она часто, как лунатик любви, уходила к нему, от постели мужа-инвалида.
Это был личный крестный путь Ольги. Порой душа и судьба в любви — мучительно раздваиваются, как дерево от удара молнии.
Ясно одно: если бы не новая любовь — Ольга бы умерла. Другое дело, что уже после войны, этот новый человек стал её мужем, а потом.. не пожелав нести с Ольгой крест её музы и жизни — ушёл к другой, разбив её сердце.
Главное, что он помог ей пережить — смерть: это было возвращение Ольги к жизни.

Ольга Берггольц однажды сказала, что единственно возможная мораль — это сделать так, чтобы твоему любимому человеку не было больно. Всё что мешает этому — мерзость и ложь.
Если бы героиня рассказа, повесилась, не вынеся бремени жизни, или умерла душой, её любимому было бы легче?
Наверно, в этом и состоит христианство жизни, что путь к Любви и богу, иногда проходит на по бетонированным дорожкам морали и сытого счастья, а — по «заросшей травкой, тропинке», (запах волос Марии, в рассказе). Нужно иногда свернуть с бетонированных дорожек — в травку, чтобы быть ближе к богу и к любви.

В случае сегодняшнего дня, думается, многие люди, даже образованные и чуткие, сталкиваются с этой деформацией восприятия прекрасного потому, что увлекаются чтением современной литературы.
Поясню. Современная литература не плоха сама по себе. Но в ней много градаций. Есть просто милая литература, вкусная, чудесная, есть откровенно плохая и… есть во всём этом потоке то, что портит вкус: сам этот огромный поток.
Если сомелье будет перед пробой дорогого вина, пить что-то посредственное, он испортит свой вкус.
Если это будет длится долго  — вкус нужно будет поправлять очень долго.
Трагедия современного читателя, что у него нет времени на «восстановление вкуса». Потому так часто уродуется восприятие подлинного искусства.
В идеале, конечно, если человек прочитывал бы два плохих романа, подряд, ему государство выдавало бы путёвку на Мальдивы. И давало бы хорошую книгу в дорогу.

Какое-то катастрофическое непонимание Платонова, и что забавнее всего — у рецензий, с хорошими оценками.
Я бы это сравнил с тем, как некоторые представители иных религий, читают Евангелие или соприкасаются с этой темой в искусстве: тотальное и почти детски-агрессивное непонимание самой природы Прекрасного и трагичного.
Одна рецензия друга, на данный рассказ Платонова, была хороша, пусть и не на глубинном уровне: просто и со вкусом.
Читал и нежно улыбался: хоть бы эту ноту, как в песне, выдержали до конца… и тут — бац, по уху мне, прилетает балалайкой.
В рецензии вдруг вылезло в описании важнейшего момента в рассказе, слово — «удовольствие».
В рассказе было другое слово, но сам факт, что его спутали — символичен и печален: это меняет весь смысл рассказа —на 180 град.

Свой дробовик я спрячу под кровать. Не хочу ни в кого стрелять. Хотя с удовольствием прицелился бы стрелой с лиловой присоской, в некоторых критиков в 46-м году, — в лоб, когда вышел рассказ: они буквально затравили Платонова, как Мастера, из романа Булгакова, и с этого момента Платонов, только начавший вновь печататься, после долгого перерыва (Сталин писал на его рукописях: мерзавец, сволочь!), только вернувшийся с фронта, с ранениями, больным человеком — погрузился в полярную ночь забвения, до конца жизни.

Писали, что Платонов лжёт в своём рассказе на героический образ русского солдата и возводит напраслину на образ женщины и советской семьи, обвиняли его даже в излишней «достоевщине» и христианском гуманизме, с её идеей всепрощения.

Рассказ и правда скандален по форме: солдат, вернувшийся с войны, по дороге к жене и детям… изменяет ей с одной молодой девушкой.
А когда приезжает, узнаёт с ужасом.. что и жена, тоже, изменила ему.
Но это лишь пенка сюжета. На этом уровне и Евангелие можно прочесть как новеллу Мопассана.

Платонова вообще преступно читать неподготовленным.
Так же преступно слушать музыку Дебюсси, на барабанах или на рояле, где-то в пиццерии, где никчёмная акустика и суета.

Скажу прямо: для соприкосновения с мирами Тарковского, Платонова, Набокова или Дебюсси — нужен свой Вергилий, иначе велика вероятность, что читатель просто изнасилует текст, а если не изнасилует, то соприкоснётся лишь с 10% красоты смысла.

Удивительно, но Платонов, часто создаёт свои шедевры, теми же красками и с той же механикой нравственного напряжения, с какой древние Пророки описывали свои таинственные видения божества и ангелов.
Например, данный рассказ Платонова, идентичен описанию Иезекиилем, «божества», состоящего из колец, вращающихся друг в друге, и на этих кольцах — глаза, и эти кольца живые  — суть ангелы, и ангелы эти, с лицами людей и зверей, и в своём движении, всё это — бог.

В записной книжке 41 года, Платонов сделал первый подступ к рассказу, но он очень отличался от Возвращения, но проливает свет на смысл.
В черновой версии, расклад был таков: боевая сестра милосердия, на фронте. Её муж — в тылу.
И другая пара: мужчина на фронте, а его жена в тылу, с детьми. И эти пары «сходятся» — Там, на войне, и тут, в мирной жизни.
А потом сестра милосердия возвращается домой.. к мужу.
То есть мы видим зеркальную ситуацию: женщина возвращается с фронта, а не наоборот — солдат.

Уже в самом начале рассказа, мы видим некие готические завитки сюжета, как на старинных храмах: Алексей Иванов «убывает» из воинской части — домой.
Стоит обратить внимание на умышленно докладной, мертвенный язык, словно слетевший из под пера некоего хтонического чиновника, который в пору войны, так часто уродовал жизнь и людские судьбы, отращивая свою «морду».
(У Платонова, как и у Набокова, нет ни одного случайного слова: убывает — инфернальное эхо «убивает», словно он чуточку умирает).

Солдат ждёт на вокзале, поезд, но он не приходит и Алексей возвращается в часть, ночевать. Это первое возвращение: по сути — к себе же. «В смерть». Есть мир войны, и мир жизни. Мир мёртвых и мир живых.
Его снова провожали друзья, с песнями. Но приехав снова на вокзал, поезда опять не было: ему было стыдно, снова возвращаться обратно в часть, чтобы его в третий раз провожали с песнями.

Адекватной иллюстрации к рассказу я не нашёл, но мне нравится это фото времён 2-й мировой.

И тут начинается важнейшая ариаднова ниточка темы евангельских цифр 2 и 3: их в рассказе очень много.
На вокзале, Алексей замечает, как возле будки стрелочника, сидит молоденькая девушка. Она там сидела и в первый день. Значит ночевала на вокзале. Образ шикарный, не менее шикарный чем у Эдгара По — Ворон в окне, когда гг тосковал об умершей любимой.

А тут — ангел, сидит возле будки стрелочника: словно от неё одной зависит его судьба и судьба многих людей, и даже… судьба Платонова.
Солдатик подсаживается к ней… и начинается русское инферно любви и жизни.

- А можно я вас поцелую.. чуть-чуть? Всё равно поезда ещё нет. Скучно (робко улыбается).
- Только потому, что поезд опаздывает?

Тут следует оговориться: в макрокосме Платонова, слово — скучно, это почти «трава» смерти. Сияние смерти из глубин самой жизни.
Скучно — почти что, страшно. Страшно жить. Словно две обнажённые и израненные души, встретились не на вокзале, а в неком лимбе после смерти.
Собственно, вокзал, идеальный символ тёмного течения реки жизни под лодкой Харона.

Платонов делит уже в начале рассказа, мир, на две части: мир живых, и мир мёртвых.
И эти миры — мучительно переплетаются, и толком не понятно, кто есть кто.
Те, кто прошёл войну (а Машенька на вокзале, прошла войну. Родное для Платонова имя — его жены. Оно сияет в рассказе, как образ Беатриче. Но если быть точнее.. образ у Машеньки в рассказе — почти евангельский. Она была сестрой для многих солдатиков, влюблённых в неё. Лётчиков. И если бы не чуткость Платонова, в описании этого, то читатель мог бы подумать, что девушка отдавалась солдатикам, жалея их. Она работала в столовой. Служила им… как в Кане Галилейской: Венчание не с Одним, но со всеми), тот словно бы сопричастен смерти, как в русских сказках, где можно жить и в смерти и в жизни.

Потому так важно соблюдение этого деления для читателя: мы же читаем не бульварный роман, не что-то чепуховое и милое, и не газету. Читатель должен прозревать в тексте таинственные движения символики и смыслов: кольцо в кольце, из видения Иезекииля.
Таким образом, мы видим, как бы два плана бытия: на первом, мужчина и женщина, чьи души изуродованы войной, как бы умерли, и им обоим страшно возвращаться в мир «живых». Словно они там будут чужими.
Это именно экзистенциальный страх воскресения.

Потому не удивительно, что в сиянии смерти, сближаются две израненных души: любовь между ними, точнее — блик любви, это лишь блик на витраже в храме, от восходящего солнца: это попытка вспомнить, что они ещё живы и что есть Любовь. Попытка вспомнить себя — через любовь.
На втором плане, который развернётся позже, мы увидим уже блики любви между женой Алексея и… двумя мужчинами.

Два дня ехал в поезде вместе с Марией, Алексей. Если бы он сошёл позже, доехав до дома, он бы сошёл на третий день. И это был бы евангельский мотив Воскресения (если бы рассказ издавался в раю, он бы так и назывался).
Но Алексей сходит на второй день, вместе с Машей. И живёт с ней два дня вместе.

Напомню, курсивом, что Христос воскрес именно на третий день. Нарочитое мельчишение двоек, словно несущихся окон в ночном поезде, это аллюзия на то, что душа солдата, ещё мертва и не воскресла. Она скитается в своём лимбе любви.
У Достоевского, в «Идиоте», есть пронзительная сцена с потрясённым князем Мышкиным, который описывает увиденную им картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу.
Он говорит Рогожину, что от этой картины может пропасть вера.
Платонов словно бы продолжает мысль Достоевского, но идёт дальше, описывая… не до конца воскресшего, как бы мёртвого Христа, чуждого и себе и жизни и любви: от него как бы смердит.

Если бы мы смогли переместится в 4-е измерение, и перевернуть страничку рассказа, мы бы увидели вращение другого колеса в колесе.
И на этом уровне, Платонов погружает нас в эсхатологический смысл рассказа, ибо Мария на вокзале, уловила в запахе подсевшего к ней солдата — вино, пиво, табак, хлеб. И огонь. И слегка «отстранилась»
Т.е. мы видим как бы опалённый и изувеченный войной, лик причастия: Тела Христова.
На этом уровне вращения огненного кольца, образ Алексея — это образ Христа, его второго Пришествия, но изувеченного.
В своё время, Достоевский в Братьях Карамазовых изобразил трагедию второго пришествия и её ненужности для человечества и религии.

Платонов пошёл ещё дальше Достоевского. Он показал, что сами основы жизни, до того иррациональны и бесчеловечны, что дадут фору любому аду, и в этом аду, и Бог и Любовь, в частном пространстве войны, могут быть обезображены и изувечены до забвения, что словно бы утратят память о себе: бог, возвращающийся к людям… не помнит, что он — бог. Он не просто стал человеком, как в Евангелии, взяв на себя грехи людей. Он не вынес этой ноши крестной и грехи изувечили бога.
Платонов, на этом уровне «вращения огненного кольца», пишет мрачнейший апокриф Евангелия, в котором образы Отца и Сына Блудного — мучительно сливаются в одно, и грех и вина, равно лежат на всём: и на боге и на людях и на жизни, и лишь всем вместе, следуя тропой любви, можно выстрадать нужную тропку жизни, ведущую к Вечности.

Многие обратят внимание на то, как Алексей блаженно говорит о том, что волосы Маши на вокзале, пахнут осенней листвой, и что он никогда не забудет этот запах.
Но мало кто, нежно срифмует этот образ и как бы нечаянно оброненный Платоновым, в конце рассказа, образ, что её волосы пахли  заросшей тропинкой.
Это как раз та самая тропинка: путь к богу и себе, не через сытое счастье и уют, а через страдание и боль измены: чтобы выправить неправильно сросшуюся кость, нужно её заново сломать. Если человек изменил себе, или богу в себе — он должен в аду любви, пройти через ад измены.

Без понимания данных экзистенциальных бездн, чтение рассказа Платонова, похоже на слушание музыки Рахманинова на барабанах, или попытку изобразить иконописный кадр Тарковского — на пальцах.
Разумеется, образ Марии на вокзале, с её евангельской темой волос, это сияющий образ Марии Магдалины.
Путь Алексея -Христа к своей жене — Любови, к любви, это путь через «раскаявшуюся грешницу».

Апокрифический ден-брауновский мотив венчания Христа и Магдалины: и тема сиротства… ибо у неё будут дети.
Более того. Если мы заметим вращение «третьего огненного колеса», то мы увидим спиритуалистическое сближение образов Маши и Любови (жены солдата): они, суть, одно целое. Так что ноуменально, никакой измены не было: не может же муж, изменить жене, с её душой.. которую встретил на вокзале? Хотя сюжет интересный.

Хотите загадку? Знаете, сколько читателей, подметили, тончайший символизм Платонова, о том, что в начале рассказа, Машенька на вокзале сидела на чемоданчике, в скромном ватничке?
И почти в конце рассказа, жена Алексея обмолвилась, что она продала своё пальто, и сама ходит… в ватничке старом.
Близко к нулю, количество читателей, подметивших этот момент.

Через два дня, Алексей покидает Машу. И она со слезами провожает его поезд (быть может в её животике.. зародилась новая жизнь? Два чудесных ребёнка. Кто читал рассказ, тот поймёт весь космический трагизм данной символики, хотя Платонова и не говорит о том, что у Маши будут дети): поезд выполняет роль Харона, на реке Стикс.

Удивительно, но умничка Платонов, «добивает» этот образ, и мы встречаем в рассказе эховый силуэт Харона: солдат Харитон. Безногий.
Зеркальный, как и положено в аду, момент: его жена тоже, была с другим, пока он был на фронте.
Но есть один нюанс: она была тоже с солдатом. Инвалидом — без рук.
Т.е. мы видим снова эсхатологический бред жизни, как бы распятого Христа, но распятого не художественно и красиво, как полагается в религии и в искусстве: Платонов идёт до конца и описывает реальный ужас Распятия, когда Тело и душа Христа, как бы расчленены и развеяны, перемешаны в мире, с красотой и болью, грехом и любовью.

И этот несчастный калека-солдатик без рук, и Харитон без ног — всё это единый образ «распятого», и образ жены Харитона, выступает как новая Магдалина, которая в своём сердце собирает «Христа», его части.
Этим и потрясает рассказ: он словно бы свершается в 7 измерениях, и его герои как бы подвешены в невесомости и их мысли, судьбы, страдания, грехи и любови, проходят друг через друга, как огненные кольца: всё смешалось, в аду войны: отец перестал быть Отцом, муж — мужем, Бог — богом, жена - женой: Люба изменилась за время войны и красота её изувечилась так, что даже «нищий не попросит у неё милостыню». А сын Алексея, маленький ещё, перестал быть ребёнком: это какой-то инфернальный старичок, понявший всю боль мира: он ходит в перешитых одеждах отца.

Сына зовут — Пётр. На определённом уровне «вращения колец» — это символ религии.
У мальчика, война украла детство, и он принял на себя крестную ношу взрослости и отца — Бога.
Напрашивается мысль: если однажды религия, освободится от этой ноши и «одежд в заплатках», Отца — как дивно она просияет? Какой детской и ангельской улыбкой, не старческой и измученной.. безжизненной?

До слёз трогает момент, когда Алексей возвращается к жене, обнимает её.. а жена плачет. Маленькая дочка  — Настенька, по-детски, не понимая ничего, но видя, что мама плачет, словно ей больно — подходит к отцу, которого никогда не видела (образ Бога?) и по-детски отталкивает его, словно он причиняет маме - боль.

И снова Платонов вовлекает читателя в карусель евангельских мотивов: к приезду отца, жена готовит пирог с изюмом. Тесто.. поливает слезами: образ Пасхи.
Но вот что странно: первый обед за столом — молча. Щи кушают — молча, словно на поминках (тут снова, закадрово сливаются образы Маши на вокзале, работающей в столовой, и образ Любови, готовящей мужу).
Люба не знает, как сказать мужу о том, что пока его не было, у неё кое-кто.. был.
Дочка Настенька (к слову, Платонов изумительно играет смыслами, смешивая образы русских сказок и Евангелие), первая проговаривается: уносит дольку пирога… для Семёна.

Алексей с робкой улыбкой, спрашивает жену, кто такой Семён?
И тут всё выясняется. Но с изумительным символизмом Платонова.
Это добрый человек.. и несчастный. Фашисты убили у него всю семью, и жену и трёх дочек.
Порхают блики символов, словно мотыльки в раю: третья дочка была совсем взрослая.. невеста почти.
И тут внимательный читатель ловит такого «мотылька», когда жена Алексея, отвыкнув от мужа, и стыдясь его, как невеста смотрит на него: робко и застенчиво.

Но что интересно, этот образ Невесты (Христовой?), рифмуется с возрастом Машеньки на вокзале, и дочкой убитой, этого Семёна: словно бы он её дух встретил на вокзале: огненные колёса вращаются… очерчивая лик Божества.

Тонкий момент: дочка Настенька, пока отец и мать выясняют отношения, говоря на повышенных тонах о Семёне,  усаживается к окошку и надевает очки.. Семёна, штопая рукавички (тут тоже чистая гармония, ибо в конце рассказа мы увидим стигматы на руке Отца).
Надо ли говорить, что для читателя-лунатика, это более чем прозрачный символ?

В Евангелии, есть прелестная легенда о Симеоне, слепом, которому было пророчество, что он до тех пор не умрёт, пока не «узрит» Христа, его пришествие.
И тут начинается ад женщины.
Нужно ли было Любе, всё говорить мужу? Про Семёна? Если любишь по настоящему — то малейшее утаивание, это уже измена себе: влюблённые прорастают друг в друга, тьмой и светом.
Просто мы привыкли не к высшей любви, а — к браку и к отношениям. К мужскому и женскому, т.е. к всё тем же моральным аберрациям.

Семён сначала приходил не к Любе, а к её детям. Свои то погибли. Потом робко поцеловал её в щёчку: два раза.
Заметьте, зеркальность этих поцелуев: Алексея, на вокзале, с Машей, и тут.
Дальше поцелуев, «дело» не пошло. Но измученная войной и одиночеством, женщина, стала жить с Семёном. Почти как брат и сестра (и снова зеркальный отблик Машеньки, ставшей Сестричкой для солдат).
Но разве мораль это волнует? Как и толпу? Это почти идентичные чудовища: мораль и толпа. Им лишь бы.. распять. Они не могут мыслить дальше себя и заглянуть в изувеченное сердце женщины, в ад её одиночества и боли.

И вот тут случается кое-что страшное. Любу.. «несёт». Это почти кровотечение слов и судьбы. Она начинает говорить страшные вещи. Говорить, говорить, говорить.. Иной раз остановиться в таких вещах, всё равно что умереть.
Она зачем-то говорит о том.. что кроме Семёна, был ещё один мужчина. Вот с ним кое-что было.

Но опять же, даже в этом аду любви, не дошло до «главного».
Мне даже неудобно говорить о том, что многие читатели повели себя как Алексей: тотальное и грубое непонимание самой природы Любви и боли. Души изувеченной. Не понимание самой природы Женщины, как божественного начала!!
Но в случае с Алексеем, есть алиби — в пространстве рассказа, он как бы мёртв ещё.
Платонов делает то, что когда то сделала Цветаева в своей изумительной трагедии — Федра: исповедь женщины, словно исповедь самой души, на этой глупой земле, где люди рады распять всех и вся, с наслаждением...
Точнее — исповедь не столько Любы, сколько — самой Любви!

Как можно этого не понять, я не понимаю. Для чего тогда читать книги, смотреть картины в музее, фильмы.. если не понимается самого главное в искусстве и в любви? Просто ради того чтобы смотреть?
Люба говорит о том, что она безумно тосковала по Алексею, что она любит его всем сердцем.

Но в этой чёртовой жизни, есть словно бы полыхающие тёмные бездны, куда ввергается наша душа, и душа смертельно зябнет порой в жизни, без лучика тепла и Радости. (в начале рецензии я обмолвился о рецензии друга, хорошей, но в которой был чудовищный срыв, в смысле «голоса», в одном всего слове — «удовольствие» спутали с «радостью», что отсылает чуткого читателя к греческой, евангельской природе этого слова — Благая весть. Это как спутать слона с мотыльком. Хотя чем-то они похожи: крылья и уши..).

Понимаете что происходит? Люба говорит… проповедует своим разбитым вдребезги, сердцем, евангелие самой жизни. Евангелие от женщины, в котором так нуждается религия.
Она говорит о том, что порой, ради любви — нужно сойти в ад «нелюбви», чтобы сохранить свою душу умирающую, на той самой «тропинке, заросшей травкой», — так пахли волосы Машеньки (Магдалины).
Просто душа женщины умирала и потянулась.. к свету: к капельке света и нежности.

Даже измены не было. Просто сердце коснулось капельки света. (Платонов по сути описывает экзистенциальное благовещение: хотите спор? Пролистайте хоть 100 статей, и вы не найдёте нигде этой сокровенной темы в рассказе. Это к вопросу о трагизме тотального непонимания Платонова, до сих пор).

Самое страшное в этом не то, что многие читатели не поняли «распятого женского сердца», как Пётр, отрекшиеся от Христа, от этой вечной правды жизни.
Страшно то, что многие в жизни, предпочитают внутренне умереть и озябнуть сердцем, зато сохранить видимость жизни, нравственности.. но когда встретят Христа, или любовь, или Красоту, не важно, они соприкоснуться с ней нечто мёртвым в себе, и не узнают уже ни Христа, ни красоту, ни любовь.

Люба сохранила в себе Любовь, не умерла душой.
Уже написав рецензию, и листая свой чудесный лиловый томик с дневниками Платонова, я обнаружил интересную мысль, связанную с этим рассказом:
Я продам душу, я отдам тело… но дождусь тебя живой, а не мёртвой, чтобы любить тебя, душу, тело.
Для сохранения себя, — она изменяет — для сохранения любви к мужу. У неё уцелела бы бездушная душа..
Удивительно то, что строка как бы андрогинна: начата она словно бы от лица мужчины, а завершается от лица женщины.
Впрочем, как и в жизни…

Конец рассказа никого не оставит равнодушным. Словно Евангельский свет от взошедшего второго солнца, пронзает всё и вся: светом любви и прощения, выпрямляется изуродованное войной, пространство жизни и души, и каждый возвращается к своим истокам, находит себя и вспоминает, что значит  — Любовь.
Наверно, в этом и главный смысл рассказа: нельзя прийти ни к какому богу, высшей красоте, истине или любви.. не вернувшись к себе — подлинному. А подлинный человек, это и есть — Любовь.

В Толубеевском депо лучшим паровозным машинистом считался Александр Васильевич Мальцев. Не было ему равных. Казалось, он и с закрытыми глазами может состав провести. В депо прибыл первый мощный пассажирский паровоз серии «ИС». Кто его машинист? Конечно, Мальцев!
И вот однажды произошла авария. Конечно, от аварии на 100 % никто не застрахован, вот только наш герой был слеп, когда вел состав, а думал, что всё видел! Так у него было все хорошо и красиво в прекрасном и яростном мире, вот только итог поездки печален. Каким-то нереальным образом удалось избежать человеческих жертв. Зрение со временем вернулось, а Мальцев был осужден. Он сам согласился с этим приговором, не согласен был только Константин - его помощник. Он-то и доискался до причин слепоты, но в ходе эксперимента Мальцев ослеп окончательно…
Это рассказ о слепоте физической и о слепоте духовной, об умении брать на себя ответственность за свои поступки, даже если это чревато серьезными последствиями, об умении доверять другому человеку.

красавец-паровоз серии ИС

Есть рассказы, стихи, письма, воспоминания и сны, похожие на озябшую птичку.. но необычную: я не так давно встретил такую экзистенциальную птичку, похожую на мою судьбу и любовь к моему смуглому ангелу: воробушек сидел на железной и бредящей завитками, веточке, на старой лавочке.
Его ножки примёрзли к железу и он не мог взлететь и уже смирился со своей участью, словно смерть — это безрассветная и добрая ночь, слетающая к нему, милосердным ангелом.
Когда я подошёл к нему, он даже не испугался меня, лишь одно крыло его словно бы слегка вскрикнуло, по привычке, словно в бреду.

Хоть я и заканчивал ветеринарный, но нас не обучали такому аду. Зато обучила.. любовь, к моему смуглому ангелу.
Я прильнул к озябшему воробушку, с той же грацией, с какой приблизил бы своё лицо, для поцелуя той, у кого глаза, чуточку разного цвета, цвета крыльев воробушка: лицо под наклоном.. словно голубоглазое крыло, ласково и робко расправляемое.

Стал отогревать тёплым дыханием, ножки воробушка и его самого, бережно взяв его в ладони. Ножки его «отлипли» от железа и он стал словно бы частью моих ладоней: мои крылатые ладони с чудесными карими крыльями… бредящие о смуглом, московском ангеле.
Помню, что дыша на воробушка, думал с грустной улыбкой: что сейчас делает мой смуглый ангел, в Москве? Наверно.. целуется со своим любимым человеком.

Вспоминает ли она ещё обо мне? Быть может думает.. что я забыл её, неземную, и целуюсь с красавицами?
Боже мой… знала бы она, как я безупречно ей верен — как Петрарка, Лауре, и что я после неё, целовался лишь… с озябшим воробушком, на богом забытой лавочке: но и тогда я думал о тебе, о мой смуглый ангел!
Понимаю, для женщин это странно и неприятно, когда кто-то целуется с другими и думает о них, но… я то целовался с воробушком! Умирающим!!

Почему женщинам так сложно поверить, что в мире существует Та самая любовь, «без конца и без края», как весна в стихе Блока? Быть может потому… что если женщина поймёт, что это Та самая любовь, и она с ней разлучена, по причине других отношений.. то эти отношения станут — пустыней, и осознание того, что Та самая любовь, которая дарится Богом раз в несколько жизней, прошла мимо… может убить человека, разорвать его сердце, и оно озябнет, как тот воробушек — навсегда, даже в самых тёплых и уютных отношениях… если любимый — не с тобой.

Вот так же бережно нужно отогреть и рассказ Платонова: подышать на него. Может даже.. поцеловать.
По крайней мере, у меня с юности есть странная привычка: танцевать с книгами, при покупке, если это очень долгожданная книга, иногда даже делаю пару вальсирующих «Па» в магазине, или на выходе, прижимая книгу к груди, но чаще — дома, с Барсиком: однажды танцевал с сиреневым томиком Вирджинии Вулф и так увлёкся.. что мизинцем ударился о косяк и сломал его: мизинец, не косяк.
Но если книга пронзила моё сердце при прочтении, у меня есть привычка, нежно целовать её.

Рассказ Платонова, на первый взгляд, очень простенький. На таких рассказах, измученная муза писателей, часто отдыхает, и они по своему прелестны, этим прозрачным и почти невесомым отдыхновением, (есть — вдохновение, а есть — выдохновение) словно оторвавшийся листочек с ветки вечерней, вдалеке, и ты стоишь у окна, тоскуя о любимой и толком не знаешь: это воробышек взлетел в небо, или листочек?
Рассказ о молоденькой учительнице, которую посылают в глухую деревушку, на границе с пустыней где-то в Азии.
Рассказ сам по себе прелестен, в своей лёгкой прозрачности символизма, но если его отогреть и «подышать» на него.. то он превратится в прекрасного ангела.

Рассказ — крылатый, в том смысле, что он основан не только на биографии жены Платонова — Марии Кашинцевой (так зовут героиню рассказа — Маша), но и на биографии самого Платонова.
Мария и Андрей Платонов познакомились в начале 20-х годов. Она была очаровательной девушкой, недавно переехавшей из Питера, в суровый Воронеж: Мария словно сошла со страничек стихов Блока: та самая Незнакомка..
Вокруг неё увивались красавцы. Как могла она полюбить простого работягу — Платонова, не блещущего красотой, и похожего скорее, на сказочное и дивное чудовище, если перевести силуэт его судьбы, на язык внешности?
Какие письма писал ей молодой и влюблённый Платонов! Петрарка отдыхает.

Мария поняла сердцем — что Платонов, Тот самый.
Но часто, сердце сопротивляется судьбе, и происходит жестокая битва, так знакомая всем женщинам, словно в сердце борется земное, с небесным, но трагедия этой битвы в том, что крылатая природа женщины находится по обе стороны «лагеря», и ранит саму себя.
Мария понимала, что явление в её жизнь — Платонова, сродни явлению ангела.. смуглого.
Она боролась с этой любовью его, и.. со своей любовью, к нему.
Мария только закончила институт и решила сбежать «от любви» и себя, в глухую, богом забытую деревушку, на краю Воронежской области: набирали учительниц-добровольцев, для борьбы с безграмотностью населения.

Но разве разлука, преграда для подлинной любви? От любви не убежишь (правда, мой смуглый ангел? ко мне бегают,  полураздетые, в лиловых пижамках, твои ночные, странные письма; к тебе бегают по ночам — мои сны, влюблённые в тебя — по уши, по крылья… иногда они не добегают до нас, ибо встречаются только твои письма и мои сны. И обнимаются..).
Платонов часто приходил к Марии, пешком, через буераки и зимние степи, проходил он порой по 60 км пешком, в мороз и метель, а рядом рыскали и выли голодные волки!
Добирался он до неё как нежное чудовище: в тулупе, в сосульках, в щетине.. но с влюблёнными глазами.
Какая женщина устоит от такой любви?

Вторая часть биографической основы рассказа, упускается литературоведами: в 27-м году, когда и был написан рассказ, Платонов по работе, мелиоратором, был заброшен в тамбовскую глушь. Нравственную пустыню.
Он писал от туда Марии пронзительные и грустные письма.

Платонов пишет, что ему так бесконечно одиноко в этой «пустыне», что написав рассказ Епифанские шлюзы, где тоже есть — Мария, он тихо заплакал от боли одиночества, склонившись над рукописью.

Платонов пишет Марии, как часто вспоминает в своей пустыне, — рай, какая ты была нежная, доверчивая и ласковая: неужели это минуло невозвратно?
Платонов вспоминает тот незабываемый момент, когда в тёмных сенях, он её нежно обнял и поднял юбчонку..
Платонов спрашивает её в письме: как ты провела новый год, родная? С кем ты встречала его? Никакая шваль не изнасиловала там тебя? Да ты бы всё равно не рассказала мне…
И всё же это была страстная и Вечная любовь, несмотря на то, что порой Мария нежно мучила Платонова и молчанием в письмах, и… очень странными письмами, письмами-барабашками.

Измучившись молчанием любимой, которая думала, более чем зря, что Платонов ей изменяет с другой (другими! она не верила.. что он буквально умирает без неё в одиночестве, что он верен ей, как Петрарка, и даже думал о суициде), Платонов мог получить странное письмо: раскрывает его.. а оно пустое. И посередине письма, улыбчивыми лиловыми буквами было написано загадочное русское слово, из трёх букв, словно на заборе: х...й.
Уууууууу

Да, любовь может быть и такой. Русская романтика любовного ада. Мария и тут, по своему боролась с любовью в своём сердце, и… не могла её побороть, оттаивала, как тот самый воробушек, под нежным дыханием Платонова.
Фрейд бы с улыбкой сказал, что в этом письме, не было ненависти, а был милый фаллический символ стрелы Купидона, пущенный женской, чеширской рукой.. в лоб, и в сердце, любимому.
Что-то мне это напоминает..

Ты грустно улыбаешься, мой смуглый ангел? Мой ночной Купидон в лиловой пижамке?
Хочешь…  я этой ночью разденусь для тебя, до гола, в постели, и лягу в обнимку с Барсиком, зажмуримся оба, и будем ждать твоего письма? Стреляй куда хочешь! В лоб, в грудь, в бёдра, в ягодицу… да хоть в Барсика!
Боже мой, если бы ты только знала, как я тебя люблю. Все пустыни мира и молчаний, разлук, зацвели бы цветами и травкой!

Таков приблизительный анамнез данного рассказа: если на него нежно подышать.
Так что он не так прост, как кажется.
В этом смысле не просто так в начале рассказа упоминается, что учительница Маша, чем-то неуловима была похожа на юношу: прежде всего не внешность даже, а твёрдостью характера и волей.
Мучаясь в разлуке с любимой и вечными ссорами с ней, как песок зыбучий, засасывающий их отношения и сердца, Платонов словно бы повенчал в образе героини, Марию и себя.
Хотелось бы обратить внимание на одну важную строку в начале рассказа: была, конечно, у Марии и любовь и жажда самоубийства: эта горькая влага орошает всякую растущую жизнь.

Платонов тут намекает на двойное самоубийство: спиритуалистическое самоубийство своей любви, которая хотела когда то совершить Мария, я говорю о жене Платонова, уехав от любви и себя — в пустынную деревню, и реальные мысли о самоубийстве, самого Платонова, в песчаных метелях их ссор и молчаний.
Но тут любопытен ещё и образ: горькая влага..
Почти — слёзы.  Словно любовь и самоубийство, это как два крыла, но одно крыло, как бы тайное, как в семье бывает «несчастный уродик», которого скрывают.
Важнейшая строка, на самом деле, ибо именно в этой влаге нуждается пустыня, с которой будет бороться учительница Мария.

И что самое страшное.. Платонов не говорит, к чему относится эта влага: к любви, или к самоубийству?
Любопытно, но Платонов заново воссоздаёт русский древний миф о сошествии Богородицы — в ад, вслед за Христом.
И если Христос ходил по воде, то Мария в рассказе, ходит словно бы по песчаному дну моря: моря жизни.
Это же безумие, учить детей в школе, каким-то глупым цифрам и красоте, когда дети худеют у тебя на глазах, как тени на луне, и умирают, и пустые места, словно кратеры, образовываются в классе: нужно учить не красоте — пока — а тому, как бороться с песком и смертью.

А не об этом ли учение о любви?
Не похоже ли это на многие наши любовные ссоры? Иной раз, если пустыня побеждает, бесполезно любимому говорить что-то нежное, доказывать что-то: пески всё покроют и мысль твоя и сердце — не дойдёт до любимой, и она искренне будет думать, что ты в этом виновен: нужно бороться с корнем проблемы: с пустыней! У каждого, она своя..

А вот теперь, самое интересное.
Платонова почти бесполезно читать, если не знаешь тайную музыку его символизма.
Почти так же бесполезно неподготовленному зрителю смотреть картины Эрнста Кирхнера или слушать Рахманинова: давно уже нужно прийти к простой истине: высокое искусство, это не еда, и для него нужна своя маленькая школа: своя учительница.
На самом деле, Платонов в той таинственной строке о самоубийстве и любви, как бы зашифровал печальную музыку жизни.
Если бы мы читали Платонова в 5-м измерении, мы бы поняли, что героиня — умирает от любви, и попадает в лимб одиночества и безысходности, борясь с песками, ради жизни не только своей, но и детей, в этом грустном лимбе.

По сути, в этом лимбе, учительница приходит к экзистенциальному принятию страшной истины жизни: нужно умереть для себя… чтобы жить для других, ради прекрасного и вечного.
И это относится не только к миру «песка», как в рассказе. Смысл много шире: это и пески творчества, дружбы, любви.
И порой, любя до конца, в этом безумном мире «песков», нужно сделать отважный шаг: отречься от себя… чтобы зацвела пустыня!

Не о нас ли это, мой смуглый ангел? Мы с тобой разлучены безумными песками жизни. Утратить тебя, неземную и прекрасную, ещё более страшно, чем утратить душу и жизнь.
Я пытался, видит небо, пытался, взрастить в пустыне — цветы и травку. Не вышло. Росла чудесная травка и даже цвела, на ладонях моих.
Но потом, словно в рассказе, происходило нечто фантастическое: налетали таинственные кочевники, словно косматая комета песков, приближалась к земле… и всё разоряла: вытаптывала травку и опустошала воду в колодцах.
В рассказе Платонова — это не просто кочевники. Это хтоническая и иррациональная природа жизни, некая мрачная Луна жизни, раз в несколько лет, приближающаяся к земле, становясь — зримой, испепеляя всё на Земле. А в символе — в любви.

Вот такая Луна взошла и в нашей любви, мой смуглый ангел.
Когда мы с тобой умрём, и на миг встретимся в раю, тогда ты поймёшь, как бесконечно я тебя люблю. Почему на миг? ибо я не захочу смущать тебя.. перед твоим любимым, а смотреть в раю как он снова целует тебя и обнимает своими крыльями… я не смогу: у меня разорвётся сердце, и потому я в первую же ночь в раю, сниму с себя крылья, отрежу их с мясом, и уйду… куда? Подальше, от небесной пустыни. Если я в раю не с тобой, то для меня и рай и бог  — одна пустыня, и крылья ангелов его, как метельные хребты барханов.

Я уйду туда.. где мы вместе: в наше прошлое. В чудесный апрель 2022 г. Ровно сто лет назад, в 22 г., обвенчались Платонов и Мария. И мы обвенчаемся. Мне всё равно, кем я буду там: человеком, апрельской травкой, под твоими милыми ножками, или носочком твоим белым… лишь бы быть с тобой: мне рай важен для одного: когда мы умрём, ты тогда узнаешь, пред богом, как небесно и самозабвенно я был предан одной тебе.
Даже сны мои были преданы одной тебе.. (говорю — были, мысленно стоя на коленях перед богом и оглядываясь на земную жизнь и на тебя… крылатую, милую).

В этом смысле, рассказ Платонова похож на странный апокриф сказки о Маленьком принце Экзюпери: после смерти, девушка словно бы попадает в лимб, на другую планету, где в метели песчаные, даже яркий день, кажется мрачной лунной ночью.
И на этой планете, учительница борется со смертью и безумием жизни, вырывая из холодных и мёртвых объятий песка — жизнь и красоту: это её цветок, а-ля Экзюпери — это красота жизни, сама — жизнь.

Да, это рассказ о том, как бесконечно важно бороться с тем, что тебя отрицает, или твою любовь… до конца. Даже если нужно для этого… умереть, даже в смерти, отрекшись, как учительница, от личной жизни: лишь бы красота сияла в мире, и цвели пески, и эта борьба до конца, с некой мерзостью и смертью, пред которой многие преклонились в жизни, перекликается с одним местом в письме Платонова к любимой своей: Благодаря вам я понял, что бессмертен, я перестрою вселенную ради вас!

Это путь немногих. Путь пилигримов любви и творчества. Это мой путь, смуглый ангел: я утратил тебя, самую прекрасную женщину на земле.
Я точно знаю, что у меня уже не будет ни одной женщины, и мне никто, до конца жизни, не скажет ласкового слова и не коснётся с нежностью моего лица.
Но зато я буду знать, что где-то в этом мире, есть ты — неземная, и ты светишь миру своей красотой, и ты — счастлива со своим любимым.

А я? А что я? Меня словно бы нет без тебя. И лишь свет безграничной любви к тебе, сияет над песками наших молчаний и разлук, в моих странных рецензиях, стихах, снах и бессонных мыслях о тебе, о Неземная.
Моя бесприютная нежность к тебе (мои сны и стихи).. словно призрак лисёнка из сказки Экзюпери, ласкаются к твоим милым ножкам, мой смуглый ангел и Единственная моя женщина на этой безумной земле песков.

Не могу отнести Платонова к своим любимым авторам. Не то, что он сложно пишет, но его образность не всем по зубам. Мне в том числе.
Умерла старуха-мать. Событие хоть и трагическое, но все же в определенном возрасте неизбежное. Отец дал
в разные края и республики шесть телеграмм однообразного содержания: "Мать умерла приезжай отец". Что удивительно, в течение двух суток прибыли все шестеро сыновей, а третий из них - с дочкой.
Далее начались типичные для такого случая дела. Отпеть (старуха просила отпевать дома), вспомнить былое, но только саму мать, но далекое уже детство, вновь ощутить себя единой семьей.
Среди житейских разговоров третий сын вышел из комнаты, подошёл к стоящему на столе гробу и вдруг осознал всё, что произошло: что мать больше никогда не встанет, что рано или поздно и отец будет лежать вот так же, — и потерял сознание. Его обморок заставил братьев понять главную трагедию их жизни — смерть матери, которая воспитала их, дала им образование.
Мне кажется, что автор хотел сказать, что нельзя забывать о грядущей смерти, важно помнить о ней каждый день.

Продолжаю традицию, в день памяти Андрея Платонова, писать рецензии на его произведения, которые всегда, нечто большее, чем просто рецензии.

У вас когда-нибудь плакал на груди, любимый человек среди ночи?
Тёплый вес души на груди…
Я однажды проснулся в ночи от кошмара: у меня на груди плакала подруга.
В тумане полусна, забыв, что лежу рядом с подругой в постели, я думал, что это плачет моё обнажённое сердце.
Есть редкая болезнь — эктопия, когда сердце — почти открыто: оно бьётся снаружи, прикрытое, словно младенец, тонкой пелёнкою кожи: мне снилось, что подруга, видя моё обнажённое сердце, сердце-гелиотроп, бьющееся ей навстречу, видит без слов, что я к ней чувствую, она касается в темноте моего сердца и отдёргивает руку: пальцы испачканы моей душой, или кровью, не важно..
Обнажённое сердце дрожало и плакало у меня на груди, время от времени что-то шепча в темноте.
Я гладил своё бедное сердце и тихо отвечал ему, и оно на миг затихало, прислушивалось, и тогда мне казалось, что я умирал, и говорил уже из темноты смерти со своей милой подругой: мне уже не нужно было скрывать своё выпирающее из груди, сердце, похожее на горб: я был уродом любви.
Сердце оживало у меня на груди и что-то мне отвечало, но я уже смутно слышал его, т.к. плакал уже сам.
В какой-то момент, два сердца бились у меня на груди, два сердца целовались друг с другом, в смятой постели телесности.
Когда я проснулся, на моей груди была всё та же блаженная, тёплая тяжесть — голова подруги.
Она спала и улыбалась во сне. Сердце моё улыбалось и я гладил его и улыбался ему.
Это был нежный, тёплый вес ребёнка. Я думал о повести Платонова — Джан, о нравственной эктопии героев Платонова, о том, как подобно Данко, я вырываю сердце из груди и дарю своей подруге, и зверям милым дарю, и августовской прохладе и сирени на ветру…
А ещё я думал об Адаме, как о первом человеке, родившем без боли, под анастезией сна, без зачатия даже.
Может, так рожают ангелы? Просто взял, и родил себе подругу, о которой мечтал всю жизнь. Родил среди ночи, в муках, быть может, самую прекрасную книгу о душе и счастье, которых так трагически мало в мире: Джан.
Да, так рожают ангелы: просто задремал под звёздным небом, и красота звёзд так наполнила сердце, что сами звёзды словно бы стали населены твоим счастьем.
Уверен, что Адам, когда спал, словно лунатик, прошептал навстречу звёздам, какое-то мучительно-важное слово перед тем, как появилась Ева.
Это слово мы ищем всю жизнь: в искусстве, своих снах, в дружбе и в любви.
Иногда кажется, что герои Платонова, как никакие другие, ищут именно это таинственное слово, слова.

И как бывает, когда ребёнок уснёт на груди, я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить спавшую на моей груди, подругу.
Дышал — как-то шёпотом, порою подстраиваясь под приливы дыхания подруги, чтобы хоть как-то развлечь себя.
У нас было одно дыхание на двоих, и одна душа.
От того, что я долго не двигался, я как бы перележал не только свою левую руку, которую уже не чувствовал, но и словно перележал и самую душу.
Прошло время, как проходит дождь за окном.
На окна накрапывает синева начинающегося дня.
Я снова лежу в постели, в позе парализованного ангела, и думаю о своей милой подруге.
Но на этот раз, не её милая головка покоится на моей груди, а синеватая (как окно на заре) книга Андрея Платонова — Джан, что переводится как — Душа.

Платонов писал Джан в экзистенциальной любовной тоске по жене и сыну, которые уехали на море, в Крым; его одиночество «мастера» (так однажды его назвал Булгаков) скрашивал только кот, тосковавший, как и Платонов, по уехавшим, отказываясь есть, почти умирая: хотел покончить с собой и Платонов: совершенно платоновский мотив: жена возвращается домой, и видит на полу, обнявшихся и мёртвых, кошку и Платонова. Рядом с ними лежит узкая, исхудавшая полоса солнечного света.
На повести отразились тени «вечной» ссоры Платонова и Марии (уехала на море.. а действие повести происходит на дне древнего моря, в пустыне), молчание её писем, без которых он буквально не мог дышать.
От это двойной нагрузки — молчания любимой, и тяжелых, ослепительно-ярких слов музы, его сердце разрывалось на части.
Ночами он бредил о любимой, написав ей в письме за июнь 1935 г, что она ему снилась и он проснулся от того, что залил простынь своим семенем — в ужасающем количестве.
В повести он тоже бредил о любимой и занимался с ней любовью уже там.
Я искренне не понимаю, почему Платонова начинают читать с мрачнейшего «Котлована».
Это так же безумно, как… познакомившись с другом, спросить его, кто у него — умер недавно, и попросить рассказать об этом.
А вдруг, ваш новый друг — ангел, и умер у него — бог, целый мир?
Он будет рассказывать свою грустную повесть на лавочке в вечернем парке, деревья будут стариться на глазах и облетать посреди лета.
Солнце зайдёт, птицы улетят, как тёмная листва, в сторону заката — навсегда.
Женщина с мужчиной, проходя мимо вас, нежно улыбаясь друг другу, вдруг остановятся, заплачут и обнимутся.
Ангел сильно постареет у вас на глазах и земля, чёрной трещиной разверзнется у лавочки, и вы с ужасом дотронетесь до своего лица, испещрённого морщинами, и вскрикните: хватит, милый, хватит! Замолчи! Прости меня!!

Лучше начинать знакомство, с души, правда?
Если бы ангелы бредили во сне, у них выходило бы похоже на строчки Платонова.
И страшно разбудить таких ангелов. И ещё более страшен образ, простёртых в голубых цветах, ангелов, массово бредящих строчками Платонова (симметрично и жутко, вздрагивают крылья, уста и глаза).
Так сотни дельфинов, таинственно выбрасывает на берег.
За внешними декорациями сюжета Платонова, словно палимпсест, проступает что-то забытое, вечное, о чём бредят ангелы в цветах.
Быть может, душа, и есть — полустёртые, лазурные строчки небес, поверх которых, словно насильник в ночи — тяжесть и грубость строк тела?
Порой ссоришься с другом, целуешь любимую (иногда и наоборот), или идёшь грустный по парку вечернему, и вдруг, из-за тучи — краешек синевы, души! И слёзы из глаз, и вот-вот что-то поймёшь или вспомнишь...

На заре. Назарет. Назар.
Чужестранец в далёкой России… Душа, всегда чужестранка.
Когда-то давно, на востоке, там, где рождается солнце, несчастная мать Назара, умирающая от голода, теряющая вместе с телом своим, и душу, любовь к маленькому сыну, отправляет его в далёкую Россию, словно на другую планету.
Так душа отлетает от тела…
Мать завещает мальчику лишь одно:

В этих словах, слышится всё тот же палимпсест боли воспоминаний. И… тайны.
Кто этот загадочный отец, бросивший мать с ребёнком? Может быть.. бог?
В стихотворениях в прозе Тургенева, есть удивительный сон: Христос мыслился мальчику, похожим на всех людей разом.
В каждом есть частичка неба и бога. В этом смысле, завет матери из повести Платонова — пантеистически чуток и сродни космогонии Джордано Бруно: бог в мире возможен, лишь когда его ищешь, и если есть дистанция сомнения и скорби, и тогда, как встарь, бог может улыбнуться тебе из пустоты замученной былинки или случайной нежности незнакомого человека.
Но кто тогда эта несчастная мать, вложившая в тёплую ручонку мальчика, перед долгой дорогой, тростинку, чтобы он с ней шёл, как с другом?
Природа? Жизнь?
Ангелы перелётные…

Мальчик вырос и превратился в прекрасно молодого человека.
Любопытно, что в рукописи Платонова, начало повести начинается так: во двор университета вошёл счастливый молодой человек.
Но потом Платонов перечеркнул это и написал: нерусский человек (хотя как узнаем позже, есть в нём русская кровь. По отцу).
Тем самым, Платонов, в духе Достоевского, с его определением понятия «русский», как души, с мировой отзывчивостью, словно оттягивает тетиву «национальности» и противопоставляет понятие «счастливого человека» и «русского»: лишь в соучастии в страдании и счастье других, можно восполнить в себе эту «русскость». В данном случае, гг. Платонова через жертвенность вспоминает, встречается в сердце своём, со своим «отцом».
Проходя через ад сострадания, ведя через него людей самых разных наций, людей Лунного света, как бы назвал их Розанов: замученные дети, брошенные и изнасилованные женщины, проститутки, гомосексуалисты… всех тех, кто потерял свою душу, мать и отца, родину, Назар словно бы ведёт в ту небесную страну, где не будет больше ни еврея, ни язычника, ни Эллина, а все будет равны в своей общей душе, и даже пола — этой лазурной национальности плоти, больше не будет.
Но Платонов развивает эти новозаветные строки, включая туда и милые цветы и несчастных, замученных зверей (у Платонова, звери — это не меньшие мученики, чем библейские): всё это — одна душа, и без неё счастье человека невозможно, как и бог.

Назар закончил институт, в своём порыве помогать людям.
Девушки и парни, в вечернем саду, устраивают праздничный ужин.
Звёзды в небе подрагивают на ветру, вместе с весенними цветами на яблонях.
Слышен смех, алый звон бокалов. Парни посыпают белыми цветами, головы девушек…
Похоже на Кану Галилейскую и рай.
Но почему же среди этих цветов и улыбок, одиноко сидит грустная девушка?
Почему она тихонько отходит под тёмные ветви деревьев и со слезами посыпает себе волосы цветами?
Что это за мастурбация счастья, до боли знакомая всем, живущим на этой грустной планете?
Или это и есть.. душа?

Представьте себе красоту и таинство жизни, как… выпускной вечер неких ангелов.
Всё вроде бы хорошо, люди счастливы, слышен смех...
Но почему же, чёрт побери, на душе так темно и больно? Словно у души.. кто-то только что умер.
Почему она отвержена от этого торжества жизни и не участвует в красоте мерцания звёзд, улыбок женщин и мужчин, аромате цветов?
Может и правда, в мире умер бог? Может… об этом ещё мало кто знает?
Церковь догадывается. Грустные глаза бездомных животных.. догадываются.
А дети ещё не знают, и звёзды не знают, и цветы по весне…
Вот так подойдёшь к цветам, со спины их красоты, робко коснёшься, и прошепчешь: бог, умер. Простите, милые…
И вскрикнут цветы, закрыв своё бледное лицо дрожащими ладонями аромата.
Ко мне так в детстве, когда я спал, подошла родная тётя, коснулась плеча, и тихо сказала: папа умер.
И я закрыл глаза, хотел убежать в сон, проснуться в сон, но не в мир, где всё рухнуло и потемнело.

Если бы Платонов жил в средние века, его бы сожгли как еретика.
Диоген, среди бела дня, искал человека, с фонарём в руке.
Платонов — держит в руке своё тлеющее сердце, ища в ночи людских безумств, одиночеств и порока — бога и любовь.
Более того, в этом сумеречном аду, бога ищут не только люди, но и звери и замученное растение, приласкавшееся к ноге мальчика в пустыне, словно лисёнок из Маленького принца.
Эту былинку сожгли бы в средние века вместе с Платоновым…
Не знаю, ад какой планеты описывает Платонов, но, ловишь себя на мысли, что в её бескрайнем, закруглённом на горизонте голубом одиночестве, могут встретиться Диоген с фонарём и Платонов, держащийся за сердце своё: сквозь ресницы пальцев, капает свет…

В образе грустной девушки, посыпающей свою голову цветами, можно узнать черты Магдалины.
Она — беременна. Её ребёнок — не нужен миру. Она — тоже никому не нужна.
Или.. нужна? В мире, где умер бог, нужна ли кому-нибудь душа? Она то в чём виновата?
Это похоже на сон: выйти замуж, беременной от другого, и привести однажды вечером, любимого, в сумерки одинокой квартиры, словно в грустную душу свою, где живёт её маленькая дочка с бабушкой: если любит, примет и дочь.
Примет её настоящий возраст, боль судьбы, так же, как принимает любящий, любимую, вместе с её ранами на плечах и спине, раздевая её и целуя эти раны.
Символизм Платонова — инфернален: у девочки, разный цвет глаз, а отец уехал на восток любить других женщин и строить мосты, т.е. — дьявол.
Платонов рифмует сиротство Назара и девочки, добиваясь эффекта потусторонней зеркальности: фактически, встреча со своей душой.

И почему нельзя поставить красоту, на паузу?
Кстати, как бы это называлось — истина?
Вот Назар пришёл домой к этой грустной женщине.
Снял с неё тёмный плащик, похожий на намокшие крылья…
Женщина считает себя некрасивой. Ей даже во сне снится её некрасивое лицо: она вынашивает свой грустный сон, как ребёнка.
Но разве бывают некрасивые лица, цветы, звёзды?
Если не верить в душу, родину красоты, то бывают.
Платонов чудесно замечает:

И правда, как только Назар впустил эту женщину, её «некрасивое" лицо в свою душу, то женщина сразу же стала прекрасной:

Прекрасно сказано, правда? Вот бы дожить до тех времён, когда.. человеку будет стыдно думать о том, злой человек, или добрый.
Если в нём — душа, как он может быть злым, некрасивым?
Может прав был Джордано Бруно, говоривший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе?
Стоит только впустить в атмосферу души, замученную былинку, и она вспыхнет красотой стиха.
Стоит впустить в душу, милого друга… кем он станет? Чем станет дружба?
Платонов чудесно описывает оптику счастья и души.
Так, поэт Вордсворт, в стихе, оглянулся на хрупкую красоту земли, глазами мотылька, с небес.
Платонов делает нечто подобное: сердце мужчины, словно бы встаёт на колени перед женщиной и её болью.
Оно наклоняется, падает в женщину, как душа упала бы в тёплые цветы на лугу.
И как с удивлением детства, он смотрел бы на былинку перед лицом и на паучка, улыбающегося, щурящегося своими лапками на солнце и ползающего по руке, так его глаза, душа, теперь — вплотную к женщине (ближе, чем может быть тело в сексе!), и видит теперь каждую её морщинку, дрожание ресниц…
Душа проступает сквозь лицо женщины: боль и воспоминания, надежда, как тёмная тишина вечерней травы, ласкаются к его рукам, словно бесприютные ангелы.
Нет больше тел. Нет города, дома, комнаты грусти. Две души лежат где-то на 3 этаже синевы. Колосятся первые звёзды…
Ну почему, почему нельзя поставить книгу, красоту, на паузу?
Не в смысле — отложить книгу, а в смысле — своими пальцами, словно бы закрыть открытую рану.
Вот так закроешь в «Карениной», и Анна не бросится под поезд, а уедет с сыном в Италию, на поезде, к удивлению Толстого.
Закроешь некое кровотечение в жизни Цветаевой, и трагедии не случится: 41 год, 31 августа.
Марина в американском Уинтропе. Мур, Серёжа и Аля, сидят за накрытым столиком. Слышен детский смех: Ирочка..
Марина поднимается на стул и… вешает на стену, подаренную ей картину из цветов, от некой девочки Сильвии Плат.

Лежу в постели. Мысленно зажал раны судьбы Анны, Марины, своей милой подруги…
Правая рука — на книге Платонова, на кровоточащей душе у меня на груди.
Нет сил держать… Кричу и отпускаю руки, и, разом, смерть Цветаевой, Карениной… ещё смерть, и ещё… тёмная трещинка растёт, змеится от постели, к стене, разламывая картину с цветами, потолок.
Постель соседки и её любовника, повисла над бездной..
Она в ужасе говорит: боже, опять Саша читает Платонова! Январь… как я могла забыть! Прости, любимый!!

Джан — быть может, самое совершенное, лиричное и глубокое произведение Платонова, полностью была опубликована лишь к 2000 г.
В 1935 г., из командировки в Азию, Платонов писал жене, что прочёл отрывок из «Джан», одному суровому другу, и у того из под очков заблестели слёзы: он раньше никогда не плакал.
Платонов оговаривается: «вещь не мрачная. Слёзы может вызвать и халтурщик, а друг заплакал потому, что… прекрасно.»
Почти китсовская ниточка к пониманию Джан: в прекрасном — правда, в правде — красота, вот всё, что знать нам на земле дано.
Но Платонов словно бы развивает мысль Китса, и в этом он близок к Альберу Камю: Стыдно жить без истины.
Стыдно быть счастливым, когда красота, томящаяся и в малой былинке и в несчастном человеке — поруганы.
Быть может, красота, это смутная молитва, на которую нечто вечное в нас, звёздах и милых животных, тянется, смутно тянется, но толком не может дотянуться, и потому грустит, сознавая своё глубинное отъединение от красоты мира?
Потому красота, любовь и причиняют боль.

Не так давно, в глубинке Азии, произошёл кошмарный эпизод: родители сожгли свою дочь, чтобы спасти её от бесчестья.
Она совершила «ужасное» — влюбилась. Просто.. душа в ней зацвела.
Для матери и для отца, сожжение и боль ребёнка, было благом.
Девушку чудом спасли, но она осталась изуродована.
Что с этими людьми не так? Любили ли они дочку?
Или же… душа в них, если и не умерла, то словно бы заросла нечто чуждым, как дикой травой: так порой изнасилованная женщина зачинает в себе нечто чужеродное, мучительно слитое с душой и плотью в ней, и женщине снится, что насильник проник в неё, спрятался в ней, на века, и ночью, сходя с ума, она стоит обнажённая и плачущая, перед зеркалом, с ножом в руке, касаясь своего живота…
По Платонову, душа в жизни, претерпевает изнасилование, утрачивая себя, живя не собой, желая забыть себя, свою боль.

В повести описывается изнасилование ребёнка. Фактически — души.
Тема Достоевского: предельное падение души и зло. Пауки из бани в аду из сна Свидригайлова, разбрелись по миру, ибо стлела и рухнула банька.
Платонов с такой нечеловеческой чуткостью описывает этот кошмар, что кажется, это видит не человек, а трава, на которой лежит ребёнок, и ветер, и грустные звёзды… словно ангел приблизился к лицу ребёнка и обнял крыльями, утешая.
Да и сам ребёнок, в своей боли, утрачивает себя,  словно на миг говорит той ласковой, безымянной грустью, которой он был ещё до того, как родился, на безопасном расстоянии от насилия, и чем он вновь станет через 100 лет: цветами, ветром, блеском вечерней звезды: сама жизнь, поруганный ангел где-то глубоко в ребёнке, — душа, словно бы говорит тихим голосом: человек, зачем ты это делаешь со мной?

Любопытно, что с вместе с темой насилия над ребёнком, в повести присутствует набоковская тема матери, её дочери и пришедшего к ним словно из ниоткуда, странного мужчины… влюбившегося в девочку.
Но подано это так неземно и райски, что Набокову это и не снилось (снилось Лолите?).
Повесть «Джан» — это русский «Улисс», в смысле полифоничности романа Джойса.
В этом смысле изумительна потустороняя инверсия образности Платонова: он делает слепого Гомера, творца и бога всей этой истории, участником событий, встречающегося со своими персонажами, как это бывает в романах Набокова.
Помните, Экзюпери, в начале Маленького принца, вспоминал, как в детстве нарисовал зачаровавший его образ: удав съел слона целиком.
Он показал этот рисунок родителям, думая, что они ужаснутся трагедии, но взрослые, увидели в рисунке лишь… шляпу.
В поэтике Платонова, грудь женщины — это остатки крыльев ангела, который лёг на женщину, укрывая её от звёздной метели: замело обоих, сделав одним целым.

Грустно наблюдать, как многие читатели, видят в его книгах лишь декорации социализма, но полыхающего космоса за этими декорациями, не чувствуют.
Платонов мог родиться во времена Моисея, в эпоху голландского Кватроченто, в России начала 20 века или на далёкой звезде: это не важно: он пишет о чём-то неземном и вечном, что пытается пробиться сквозь руины повседневности.
В этом смысле любопытен один эпизод: Платонов описывает остатки в сумрачной пещере, человека, красноармейца, так трансцендентно, что кажется, он описывает таинственного ангела, убитого в древней битве, миллионы лет назад.
События, происходящие в повести, и правда, словно бы происходят на другой планете, похожей на ад.
Представьте себе повзрослевшего Маленького принца.
В своём рассказе «По небу полуночи», Платонов словно бы написал мрачнейшую предысторию трагедию мальчика, оказавшегося далеко от земли, вместе с лётчиком.
Прошло время (Джан). Молодой человек, умирающий от голода и любви, бредёт в оборванной одежде по пескам далёкой планеты.
Возле его ног семенит… нет, не Лисёнок, а перекати-поле.
А ещё.. идёт девочка, голая, без сил: это Анима, душа, волочащая по песку, за крыло, умершего и сошедшего с ума, ангела.
Это сестрёнка той самой девочки, из пронзительного рассказа Достоевского — Сон смешного человека.

Это странный и безумный мир, где люди до того забыли образ и подобие божие, свой подлинный лик, в его блаженной цельности: красота звезды, улыбка цветка на ветру, смех ребёнка… что уже не знают, что они такое: без любви и души, они больны, они не прочь заняться любовью с животными, насилуют детей, душу свою (новая реинкарнация Великого инквизитора), смотря на неё со стороны, словно умершие.
Оливер Сакс, в своей книге описывает мучительную и странную болезнь: однажды девушка проснулась в аду.
Она перестала чувствовать себя. Потеряла контроль над своим телом: словно душа её покинула.
Ей нужно было принимать мучительные усилия, чтобы собрать себя по частям, словно она физически вращала некий тяжёлый механизм, чтобы просто моргать, дышать, шевелить рукой.
Но на само чувство жизни — у неё не оставалось сил, словно в строчке её телесности, изъяли все интонации, пунктуации, и жизнь обессмыслилась, заговорила бредом.

Для Платонова, душа — не только в людях, но и в звёздах, замученной былинке, грустных глазах животных, которые буквально сходят с ума в его повести.
Все словно бы томятся по единой душе, общему счастью, как по утраченному раю, и без этого единого счастья, и человек и милые звери и свет далёкой звезды — изувечены и грустны.
Смутная мысль Платонова — или мне так показалось?: относиться к малейшей былинке, измученному, злому на вид человеку, как к далёкой звезде, населённой таинственной жизнью.
Мучительное устремление к тёмной и страдающей душе — всё равно что полёт на далёкую планету.
А теперь представьте, что на этой далёкой планете, среди песков, возвышается крест, и на нём распят.. Христос.
У подножия креста, вместо Марии, сидит обнажённый, изнасилованный ребёнок, без одежды, грустно смотря на распятого, и в следующий миг, обморочно забываясь под палящим солнцем, с улыбкой лепя прекрасных птиц из песка, смоченного слюной.
(разумеется, этой картины в повести нет, но есть её ощущение).

Вот ребёнок снова поднимает глаза на распятого… и видит странное: на кресте — Прометей, грудь которого терзают огромные птицы, похожие на падших ангелов.
Глаза ребёнка теряют сознание, оглядываются качнувшейся синевой: по пустыне идёт Мерсо, из повести Камю — Посторонний, с пистолетом в руке.
У него недавно умерла мать, и он кого-то убил: словно гвозди, всадил в человека, горячее железо.
Но посторонний, не он  — мир, вся пошлость страданий и зла.
Он умер и оказался в аду, и теперь ищет.. свою мать.
Платонов экзистенциально объединяет два мощнейших трагических образа: нисхождение Одиссея в Аид, встречающего там милую тень своей матери, и… сошествие Христа в ад после распятия.
Платонов углубляет этот образ, апокрифическим сошествием в ад Богородицы.
Образ гибели Богородицы в аду и Христа, словно бы потерявшего бога и себя, в аду, предельно экзистенциален: дальше уже некуда: сквозь барханы строк повести, уставшими устами строк, животных, растений, детей, тоскующих в аду по любви, женщин, слышатся слова Христа на кресте: боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил?!

Сюжет повести развивается сразу в нескольких мирах: времени словно не стало.
На одном плане — женщина в муке рождает ребёнка; на другом плане — умерший при родах ребёнок — душа, встречается на пути мужчины, бредущего по пустыне на далёкой планете.
Розу из Маленького принца, заменил хрупкий, горный цветок: смутная память об умершей матери.
Желание сделать счастливым того, кто почти погиб и не верит ни в бога, ни в душу, ни в себя — как муки родов, в аду: вместо вифлеемских яслей, у Платонова — ясли ада, с падшими ангелами и озверевшими людьми.
Сможет ли человек быть счастливым на этой безумной планете? Земле?
Новозаветный образ Платонова в конце книги: мужчина и женщина, у колыбели детского сна (платоновский диалог с самим собой: в его пронзительном романе — Счастливая Москва, всё заканчивается у колыбели сна женщины, похожей на ангела).
Роза растёт за окном, бережно пересаженная с далёкой планеты.. (лично мной).
Неужели и правда, счастье и душа возможны в этом мире, где умирают даже боги?
Если любишь… всё возможно. Любовь — попытка бога на земле.

Иллюстрация к Маленькому принцу.

Однажды в послевоенной школе где-то в Европе, грустную девочку попросили нарисовать на доске её дом.
Девочка стала пугливой ручкой выводить на доске рваные спирали какой-то безумной кардиограммы.
Круги и спирали походили на бледные лепестки адской розы, с шипами на призрачном стебельке рассветного луча.
Учитель и дети в ужасе наблюдали как девочка рисует на доске свой жуткий дом.
Оказалось, что несчастная девочка была узницей концлагеря, и колючая проволока, опоясывающая, сжимающая ласковое, голубое небо и милые деревья где-то вдалеке, была для неё родным домом.
Этой девочке повезло, её освободили советские солдаты...
В этом пронзительном военном рассказе Платонова повествуется о другой юной узнице концлагеря, на долю которой выпал весь ад жизни, ставший для неё домом.

Сожжённая с людьми тюрьма. Тёмные разводы сажи на стенах похожи на цветущие всполохи теней, замеревших в трагической позе, расплескав свои тёмные, дымные крылья над смертью невинных.
Открытые двери в камеры, словно ладони упавшего на колени ангела, прижавшего руки к лицу.
Пока ангел не смотрит, давайте перешагнём порог и войдём в одну из камер.
Вот, на стенах мы видим грустные следы и тени человеческой жизни : некто Семёнов, справляя свои именины, начертил на стене : Сижу в одиночке, голодный, 200 гр. хлеба и литр баланды, вот тебе и пир богатый
Другой узник, чуть позже приписал к этому - обозначив судьбу Семёнова, : расстрелян.
В другой камере, кто-то обращался к своей матери в грустных, почти пушкинских стихах.
Подписи под стихами нет. Зачем? Это послание в вечность, из вечности, а перед нею все равны.
Другой человек, некто Злов, вывел ногтем на стене : здесь был Злов
Так ещё в древности пилигримы оставляли подобные письмена на афинских развалинах и египетских пирамидах.
Эта надпись, эти тени слов - немое зеркало слова, удостоверяющего человека во мраке жизни, что он ещё существует : проведёт рукой в ночи по этим словам на стене, и кто-то из темноты робко прошепчет : я есть.

А вот другая, маленькая, словно бы смущающаяся самой себя грустная камера.
Ангел чуть отвёл ладонь, посмотрел в нашу сторону. Дверь закрылась, в муке скрыв бледное лицо.
Мы в камере. Справа от нас чья-то смущённая тень. Слева за окном, осыпающаяся, синяя тишина заходящего дня.
Разводы старой и влажной побелки на стене похожи на очертания каких-то неведомых стран и морей.
Пленные люди и даже их пленные тени, до сладкой муки в глазах всматривались в эти мёртвые, трагические миражи, уносясь в них душой, чертя на них свои имена, тени слов и надежды.
Присмотримся к надписи справа на стене : Мне хочется остаться жить. Жизнь - это рай, а жить нельзя, я умру! я Роза!
Этот невыносимый, пронзительный крик девушки, замеревший навек на стене среди мёртвых просторов морей и стран, похож на крик самой жизни, пленённой души, перед вековечным абсурдом и ужасом мира.

Борис Косульников - девушка Роза

Дальше...

Так в древнем Вавилоне на пире царя Валтасара незримая рука начертала на стене огненные слова : Мене, Текел, Фарес.
Вавилон пал, ибо был взвешен, исчислен и признан лёгким, призрачным.
Сколько весит душа? 21 гр. Сколько весит бутон розы? 21 гр.
Девушка Роза, девушка-душа...Совсем ещё юная русская девчонка, оторванная от любимого, жизни и солнца...
Сколько весили твои поцелуи, милая Роза, алыми мотыльками опадающих лепестков реющих вокруг любимого, которого ты видела во сне, улыбаясь?

Облака цветут и клубятся тихим огнём на заре.
Вот на стебле последнего, сладко покачнувшегося луча остро сверкнули шипы первых звёзд.
Камера освещена призрачным светом. Солнце, своею кровью что-то выводит на стене на непонятном для людей языке.
Под стеной спит юная девушка Роза, мило улыбаясь во сне.
Над ней стоит немецкий солдат : он поработил, умертвил многие страны, моря, поработил её жизнь и тело... но не душу. Душа свободна и легка, она улыбается чему-то во сне.
Немец не может вынести этого робкого бунта души.

Страдание женщины на войне - осязаемый, зримый абсурд и ад, забирающий жизнь у той, кто даёт эту жизнь.
Роза - мученица даже среди мучениц, умиравшая и воскресавшая множество раз для новой смерти и новой жизни, всё также похожей на смерть...
Жизнь и смерть для девушки потеряли границы. Роза ветров темно доцветает в глубине неба, роняя на Землю лепестки орбит, планет...
Мир несётся к чертям среди звёзд. Над девушкой проводят опыты мастера с того света, словно бы "того света" нет, или есть, но в нём, словно в жутком сне Свидригайлова из "ПиН" Достоевского, одни лишь тёмные пауки.
Эти пауки-крестовики окружили юную, мотыльковую душу, касаются, пронзают её своими тёмными лапами..
Роза - простая русская девчонка, полная жизни, надежд на будущее, стала живым символом надежды на Земле : словно бы роза-заря расцвела среди пустыни звёздной ада.
Человека, страну, жизнь, хотели принудить жить вполжизни, вполсердца : жить шёпотом! Но девчонка выстояла, не сломилась.

Платонов углубляет мысль Достоевского о Великом Инквизиторе и власти : если человека убить один раз, то властвовать над ним уже нельзя, а без господства жить неинтересно : нужно, чтобы человек существовал при тебе, вполжизни
Впрочем, к этому стремились политические и религиозные Инквизиторы всех времён, само зло : приручить человека, его мятежную судьбу, убив - покалечив, - в нём бога, любовь и надежду, низведя сердце и судьбу до штиля существования, до проволочной ниточки сердцебиения.
И не случайно Платонов в самом начале обозначил фамилии Семёнова, Злова и безымянного, с его есенино-пушкинскими стихами о матери.
Семёнов - мужское семя жизни, словно мёртвое, немое зерно-звезда, ушло в безжизненный чернозём ночи.
От человека остались лишь злоба на мир, его абсурд.
Но и злобы не стало, ничего не стало : так, блеснула робко красота стихов о матери, природе, море... и погасла.
Но вот, среди ночи расцвела алой розой заря...

В некотором смысле, Платонов описывает русский апокриф нисхождения Богородицы в Ад.
Но здесь, ещё совсем юная девчонка сошла в ад, дабы стать матерью и надеждой для человека, человечества, и не случайно Платонов ярко очерчивает её силуэт, каким-то неземным, волшебным существом светящимся во тьме : она была так хороша, словно её нарочно выдумали тоскующие, грустные люди себе на радость и утешение
Тут сложный образ на стыке образа "Идиота" ( Князь-Христос") Достоевского и поэмы Перси Шелли "Лаон и Цитна", с её теневым образом женщины-Христа, умирающей и воскресающей женщины, искупающей грехи поругания всего нежного, цветущего на Земле, насилия над красотой, которая должна была спасти мир.
Какая нам разница, выдуман бог, или нет, если и красота, сама женщина, тоже словно бы выдуманы кем-то - быть может, в муке отчаяния в мире, оставленным богом, - но их тёплые касания мы ощущаем всей кожей искусства, жизни : я есмь, говорят они, а значит и ты есть, мир - есть.

Фашисты мучают Розу, насилуют красоту, делая из неё идиотку, полудурку, всем "в назидание", дабы она жила вполжизни.
С этого момента Роза становится похожа на цветаевскую "музу", раненой голубкой выпущенной на волю.

Ни грамот, ни праотцев,
Ни ясного сокола.
Идет — отрывается, —
Такая далекая!

Под смуглыми веками —
Пожар златокрылый.
Рукою обветренной
Взяла — и забыла.

Подол неподобранный,
Ошмёток оскаленный.
Не злая, не добрая,
А так себе: дальняя.

Не плачет, не сетует:
Рванул — так и милый!
Рукою обветренной
Дала — и забыла.

Забыла — и россыпью
Гортанною, клёкотом…
— Храни её, Господи,
Такую далекую!

Мир содрогнулся, искривился у неё за спиной тёмным росплеском ночи, шагаловскими мостами-радугами бледных крыльев, домов, нависших над ней изогнутыми, словно бы заломившими руки, облаками.
Так ангелы и дети видят безумие и боль мира, ад войны : явления жизни, сердца и звёзды сходят со своих орбит, роняя лепестки бледных орбит и зорь на грустную Землю.
Мир гаснет, и сердце в ужасе удивления замирает перед каждым явлением и мигом, несущихся в мёртвом пространстве, темно касаясь сердца со всех сторон.
Уже не мужчина, блуждающий в кафкианских лабиринтах одного мучительного сна, одного дня, но женщина, во всём обнажении судьбы и сердца, блуждает босиком в холодных и мрачных лабиринтах паутиной протянувшихся улиц, с дрожащими каплями бледных фонарей на этих паутинах.
Это ужаснее прирученного кафкианского ада, ибо насилие срослось с душой, судьбой, и снова может исподтишка полыхнуть-наброситься из за угла, ибо даже умерев, нельзя выбраться из этого ада, нельзя проснуться : снова воскреснешь в этом аду.
Есть лишь одна надежда... Небо плещется тихими, голубыми волнами, с тёмной, солнечной рябью перелётных птиц.
Небо носила под сердцем девушка Роза, в небо, в синюю рожь и оступилась, шагнула её тихая душа.

Продолжаю традицию писать рецензии в день памяти Андрея Платонова, которые всегда чуточку больше, чем просто рецензии.

Река Потудань… по ту Даль.
Один из самых странных и совершенных в своём лирическом трагизме, рассказов о любви и её иррациональности.
В нём, как в капле в чашечке цветка в стихе Уильяма Блейка, отражён и голубой судорогой боли замер, целый мир.
Читая Платонова… словно припоминаешь сердцем, вечность: ад и рай любви.
Да, всё вместе, ад и рай — мучительно слиты у Платонова, как душа и тело — в любви.
Я испытал почти мистический, лирический ужас от чтения Платонова на этот раз: рука задумалась на странице, медля её перевернуть, словно лунатик на карнизе перед тем как шагнуть — в лазурь.
Вспомнил о своей любимой женщине, с удивительными глазами цвета крыла ласточки и о той боли, которую мы порой причиняем друг другу.
Перевернул страницу и… ахнул: на страничке проступила кровь, сверху, сбоку.
В лёгком шоке, перевернул ещё одну, как бы заглядывая в будущее, и снова — кровь на страничке рядом со строчками Платонова:

Мурашки жарко шелестнули по сердцу.
Я не сразу понял, что, наверно, задумавшись на кухне о любимой, порезал палец, когда готовил нам ужин: это была моя кровь на листах…
Но вышло символично и.. дивно как-то.
Ещё и эта строчка Платонова, и сам Платонов, снившийся незадолго перед этим, любимой моей.
Почему мы в любви порой так мучаемся, словно умираем и не можем умереть?
Какая-то голубая судорога бессмертия, словно боль так сильна, безумна даже, что если бы её капля сбылась в теле, то оно мигом бы истлело, а так, словно душа почти разлучилась с телом и мотыльнула (полыхнула!) в сумерки смерти, но её, милую, кто-то незримый держит за крылышко и не даёт улететь целиком: трепыхается яркой болью в израненной пустоте, и гаснет…

Закрыл томик Платонова, словно бы тоже, раненый (моя кровь), откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Вспоминаю...
Ночь. Луна догорает в окне, как сожжённое письмо.
На тихо освещённой постели, лежит моя любимая в лиловой пижамке, и я.
Почти обнажённые, полупрозрачные в своей истомлённой нежности и безмолвии, едва касаясь друг друга руками.
Любимая освещена чуточку больше, я — в тени.
Наши позы так грустно симметричны, и… могли бы что-то напомнить, если бы можно было оказаться на потолке и светлым взглядом посмотреть на нас.

В школе, я часто на последней странице тетради, рисовал красной ручкой, цветок розы для девочки, в которую был влюблён и не смел ей в этом признаться.
Однажды она заглянула мне через плечо, словно моё удивлённое, лазурное крыло (чудесная лазурная кофточка), и я закрыл в испуге тетрадку и сердце своё.
Чуть позже, когда открыл вновь, на двух страничках уже были две розы: одна — яркая, счастливая, а другая — прозрачно алая, бесконечно-ранимая… как сердце моё.
Мои тетради в школе, истекали алой кровью цветов…

В ту ночь, лёжа рядом с любимой, я хотел ей признаться в страшном: нам нужно расстаться.
Слова уже подступали к губам… и гасли, становились призраками и я беззвучно ловил их тени губами: движения губ в сумерках, стали бесприютными тенями моих слов…
Я считал до  10, 20… и снова слова замирали холодком на губах, словно я хотел покончить с собой, приставлял пистолет к груди, виску, рту… считал, зажмурившись, и снова не мог решиться: сказать эти страшные слова — не люблю, всё равно что убить человека, а может и не одного.
А может я нечаянно уже сказал эти слова и мы теперь лежим в постели, мёртвые, освещённые луной, смотря в потолок, а наши души грустно смотрят с него, на нас, тихо простёртых в постели…

Помню, мне тогда приснился жуткий сон: от стыда и боли нелюбви, пока любимая спала, я тихо надрезал себе вену на запястье, лёжа в постели.
И с улыбкой какой-то детской справедливости, симметричности боли, тихо разбудил любимую и показал ей запястье, словно дивный цветок из весеннего Эдема, и сказал, что не люблю её, попросил прощения и поцеловал.
Проснулся я от странного ощущения в руке: она была влажноватая.
Включив телефон, я посмотрел на руку и тихо вскрикнул: на ней была кровь.
Дело в том, что от переживаний и напряжённой атмосферы в отношениях последних дней, у любимой раньше времени случились месячные и она чуточку протекла на постель.
Но это была словно бы наша общая кровь.
А разве в любви бывает иначе?
Я лежал в темноте рядом с любимой и… ласково гладил пятнышко крови на простыне и думал о ней… думал с такой нежностью, с какой ещё никогда не думал: прижался к ней нежно, обнял и всю ночь так пролежал, думая о нашей странной любви, чуточку не от мира сего.

Мне иногда кажется. что я веду странную жизнь персонажа из какого-нибудь так и ненаписанного рассказа Платонова.
Платонова давно уже нет, а книги его словно сами по себе живут, пишутся…
Мистика? Нет… жизнь.
Вы знали, что рассказ Платонова «Река Потудань» — это рассказ из будущего?
В конце 40-х годов, Платонов лежал в туберкулёзной больнице на «Высоких горах».
Он понимал, что ему остаётся не много времени.
Проведать его пришёл писатель Виктор Некрасов.
Они сидели в осеннем парке на лавочке, с жёлтой листвой на земле, похожей на летейскую рябь…
Платонов подарил Некрасову томик своих рассказов — Река Потудань, вышедший в 1937 г.(первая публикация после долгих лет «литературных гонений», почти тютчевского "Silentium". Весна, раз в несколько лет, словно на далёкой и грустной планете… И почти сразу же, новое гонение, уже на этот невинный сборник, гонение на любовь и душу).
Некрасов с улыбкой глянул на обложку книги: на ней была опечатка. Внизу стояла дата издания: 1987 г.
Платонов грустно улыбнулся и сказал: хочется верить, что к этому времени меня ещё будут издавать и не забудут…

Вас не забыли, Андрей Платонович. Напротив, к этому времени стали впервые издавать ваши запрещённые книги.
Именно в 87 г. впервые был опубликован «Котлован», и в том же году, молодой режиссёр Александр Сокуров, на последнем курсе университета, снял свой фильм по вашему рассказу «Река Потудань» — Одинокий голос человека.
Я специально отыскал для себя ваш сборничек рассказов, изданный в 1987 г.

Рассказ начинается с привычного платоновского постапокалипсиса, — потрясение всех жизненных основ, от небес, до души, и бескрайняя как море, тишина над миром…
Солдат возвращается с войны в мирную жизнь, в свою деревеньку… на заре.
Всё вроде бы просто, если бы это не был Платонов.
На заре… Назарет.
Кажется, что мир недавно закончился, умер в тоске по чему-то прекрасному, вечному, и ужасы войны и зла, ему приснились.
Мир умер, словно отец солдата, старик, чем-то похожий на бога, у которого умерла жена и двое его сыновей погибли на войне, и он с мучительной надеждой ждёт третьего, и каждый вечер, лишь заколосятся звёзды на небе, он ложится спать, чтобы не думать о безумии жизни и не терзать своё сердце пустотой, тишиной о сыне (У Платонова есть пронзительный рассказ — Третий сын, с евангельскими мотивами, в некоторой мере перекликающийся с рассказом Река Потудань).
Чем-то похоже на ожидание расстрела: смотреть каждый день в окно, а там, лишь птица в небе пролетит, странник пройдёт… а сына нет.
Трава весной снова зачем-то прорастёт и воскреснет природа и цветы на яблоне задрожат вечером своим звёздчатым светом, а сына всё нет…

В возвращении сына весной с войны (Никита — победитель), есть что-то новозаветное, пасхальное.
Есть в начале рассказа и что-то лермонтовское: выхожу один я на дорогу…
Но вместо «кремнистого пути» и небесной пустыни, где «звезда с звездою говорит», проросла трава, как она растёт на могилке заброшенной, где-то в поле, вдали от людей.
Огни деревеньки уже не горят на заре… Назарет.
Дотлевают звёзды и покосившиеся домики с крышами, похожи на сложенные в молитве ладони, среди звёзд.
Звёздам больше не с кем говорить в этом мире, а может и на небесах.
Тихо светят куда-то, зачем-то… словно одинокий человек лежит в вечерней высокой траве и говорит сам с собой.
К слову, в 1945 г. Платонов напишет почти евангельский по светлости и символизму, рассказ о мальчике Никите, ожидающем с войны своего отца, в декорациях спиритуалистических сумерек детства. Ракурс меняется. В отличии от "Реки Потудань", Никита - ребёнок, и ожидает в саду своего детства, Отца, словно Воскресения Христа.

Всё это время на войне, в долине смерти, Никита, как о чуде и рае. вспоминал, как он с отцом, юношей ещё, ходил в чудесный домик с зелёной крышей и яблоневым садом рядом.
Там играл рояль, там было тепло сердцу и загадочная, прекрасная девочка, подобрав ноги под себя на диване, читала книжку…
Это воспоминание рая, словно путеводная звезда любви, светила Никите во тьме и в смерти, и вот он вернулся…
Так птицы прилетают весной из далёких и немыслимых стран…
А он вернулся из ада. Словно тень и обнажённая, израненная душа.
Только представьте: птицы возвращаются в родные края… и не узнают их.
Словно самые законы природы кто-то замучил, перебив им голени и они как бы висят на кресте.
Всё как-то содрогается и звёзды облетают алой листвой…

Платонов фактически описывает экзистенциальный кошмар первого сна Адама.
Никита ложится в сумерки прохладной травы где-то в поле, подремать.
Дом уже близко… через него переступает некий странник и пропадает в пустоте сумерек.
Кто это? Ангел? Душа его?
Да, душа… он позже, в конце рассказа, последует за ней, познав боль и ад любви: это будет его Вергилий.
Никита засыпает и ему снится, как что-то мохнатое, маленькое, жаркое, словно адский зверёк, быть может живущий в той же баньке с пауками из сна Свидригайлова из Пин Достоевского (пауки на том свете.. ничего нет, только банька и пауки), крадётся по его телу и… забирается ему в рот, стремится проникнуть дальше, в душу, нутро.
Никита задыхается во сне и просыпается с криком.

Что с этим миром произошло, пока он воевал? Кто в нём живёт теперь?
Или же есть какой-то древний, безумный закон, по которому, убивая кого-то, или даже плохо думая, переставая видеть в человеке душу, человека переставая видеть в человеке, ангела в нём томящегося, в мир проникает нечто тёмное, бесприютное, озябшее, желающее найти себе убежище в душах спящих, выгрызая их изнутри, похотью, злобой, сомнением в человеке, боге и мире?
Любопытно, но этот эпизод похож на какие то черновики Иеронима Босха к его Аду земных наслаждений, на экзистенциальное насилие над человеком, развратное в своём последнем безумии, и в этом плане это тайно перекликается с дальнейшей трагедией Никиты в сфере пола — мужским бессилием и боязнью войти в свою любимую, причинив ей боль: хватит боли в этом мире!

Платонов, в мунковской парадигме красок на мосту через реку, описывает, как Никиту на вечерней улице окликнул женский голос: та самая девочка из его воспоминаний: прошлое окликнуло, ангелы…
Как там в стихе Софии Парнок, на смерть Аделаиды Герцык?

Кажется, что душа Никиты умерла на войне, убивая других. Вернулась тень: ушли двое — душа и тело.. вернулся кто-то один.
Так иногда бывает и в муках любви,..
Вернулась орфеева тень, и женский голос словно напомнил ему, что он жив, что он может жить.. в любви.
Не Орфей оглянулся и утратил Эвридику, но, Эвридика, обернулась голосом на Орфея и вернула его к жизни, к себе.
Если на это место в рассказе навести телескоп и увеличить, то обычная вечерняя улочка, с гуляющими на ней молодыми девушками и парнями… Эвридикой в беленьком платьице, вспыхнет адом, почти мунковским, на том самом мосту, только в отличии от крика, женский голос, словно крик в аду — о любви, без которой мир и человек — ничто.
Если приглядеться на детали этой вечерней улочки, то это и правда, тени ада: у одного мужчины под мышкой — голова коровы, у женщины — хлеб, у другого  — требуха.
Какой то распятый ягнёнок, тело христово, поруганное, вне любви.
Т.е. голод души, который стремятся заткнуть телесной едой, плотскими желаниями.
Важнейший мотив в рассказе, да и в мире.

Между девушкой и Никитой зарождается любовь.
Не ново на этой безумной и прекрасной земле.
Но Платонов это описывает так… экзистенциально-трепетно, словно это первая любовь на земле, и люди ещё не знают толком, как это — любить: всё так трепетно-ново, безумно и… больно.
Ранить может всё что угодно — мы ведь бесконечно уязвимы в любви, но и подарить счастье, может всё что угодно, даже качнувшаяся тень ветки сирени на ветру.
В этой первой любви на земле, прекрасной и трепетной, есть одно но: бесконечность, полыхающая между двумя любящими.
Это безумное расстояние почти равно полыхающему тёмному космосу между звёздами, между душою и телом, и эта сквозная боль расстояния залечивается лишь в любви, и то, мимолётно.

Боже мой... это реально печально и безумно до слёз, а мы к этому привыкли.
Мы довольствуемся в любви простыми простыми объятиями, поцелуями, сексом… а бóльшая часть нашего бессмертного существа, быть может навеки разлучена с тем, кого любит.
Помните стих Гумилёва, Шестое чувство?

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами,
Где тишина и неземной покой,
Что делать нам с бессмертными стихами?

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Мгновение бежит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Осуждены идти всё мимо, мимо.

Что-то в нас хочет всей этой красотой обнять любимого человека, прижаться к его бёдрам, груди, горлышку, всем этим чудом… но мы не можем. Вот в чём основная, экзистенциальная мука бессилия, а не в простой трагедии импотенции, как думают многие.. (тут разные буквы приходят на ум) прочитав рассказ, включая Кончаловского, снявшего пошлейший фильм в Америке по мотивам рассказа Платонова.
Мне хочется плакать утром от красоты моей возлюбленной, спящей на постели.
Что я могу сделать? Постелить крылья к её ногам? Все стихи и цветы мира? Вот эту зарю, в росе последних звёзд?
И я просто пишу стих об этой заре и сердце любимой и робко кладу его его чуть ниже животика любимой, и целую её, Там, одновременно целуя внизу её живота, и её милое тепло и зарю и душу и стих…

Для Никиты, вся жизнь его души, от безумия войны, спряталась в сумерки его сердца. Тело и пол - спрятались в душу.
Джордано Бруно как-то заметил, что, быть может, не душа находится в теле, а тело - в душе.
Это почти невыносимая плотность любви души.
Так, всего ложечка нейтронной звезды (умершей) на Земле, весила бы тысячи тонн: ты физически ощущаешь эту иррациональную тяжесть любви в душе Никиты. Всё по Цветаевой: легче нести небо на плечах (Атлант), чем небо в груди (влюблённый).
У Бодлера есть стих — Альбатрос: прекрасная птица ковыляет по кораблю, волоча крылья, а матросы смеются и передразнивают её.
Платонов в этом смысле описал экзистенциальное измерение любви, когда человек в любви, волочит за собой исполинские, размером с бессмертие, крылья, незримые никому… даже любимой.

А что же девушка, с символичным именем — Любовь?
Она учится в медицинском. Желает помогать людям…
Живёт одна в своём покосившемся домике на окраине млечного пути (если поднять взгляд над домом. Кстати, есть в этом какая-то тихая, тютчевская прелесть: в чтении книги, в отличии от прослушивания, можно именно не спеша задуматься сердцем и поднять взгляд на небеса искусства, увидев чуть больше).
Она голодает и при свете печки, на полу, читает свои книги.
Её милая подруга Женя, бывает, придёт к ней и тихо положит на печку 4 печёных картошечки…
У Платонова, как и у Набокова, с которым он родился в один год, не бывает случайных деталей: мир в их произведениях, развивается сразу в 4-5 измерениях.
Эти картошечки — из «подземного мира» смерти, похожи на пасхальные яички. Мрачная Пасха в аду…
Женя, этот милый ангел дружбы — скоро умрёт. Умрёт что-то в душе Любы, как и в душе Никиты что-то умерло на войне: первый проблеск их подлинной, потусторонней встречи где-то там… по ту сторону.

Никита со  слезами на глазах делает гроб… словно экзистенциальную туфельку для Золушки, ибо мог полюбить и её, она могла его окликнуть в аду вечерней улочки.
Люба холодна к Никите, сдержанна, её сердце всё в учёбе, в книгах… как в гробу: её сердце спит.
Она сердцем — вся в любви к людям, которым нужна её помощь.
Как там у Достоевского? Дальнего полюбить легко, ты ближнего полюби, со всеми его сумерками и безднами.
Сердце Никиты словно бы вянет Розой из Маленького принца на далёкой и грустной планете.
Его ни разу не ранило на войне, а в любви… он весь изранен и умирает.
Целый мир рушится у Никиты, ибо и он, милый, словно ребёнок, спрятался в сумерки его сердца от безумия войны и любви.

Никита заболевает. Он при смерти (сколько времён года в любви? И точно ли их 4, или же больше? Кажется, много времён года, лунно восходят и сменяются в течении рассказа… да и в жизни многих из нас, в любви).
И снова новозаветные тени мерцают в рассказе: одна любовь может вернуть душу к жизни.
Платонов пронзительно описывает это таинство воскрешения души: Люба раздевается и ложится под одеяло вместе с Никитой, который между жизнью и смертью, чтобы согреть его своим теплом.
У них ещё не было интимной близости, но это выглядит так не от мира сего, словно бы женщина.. легла в постель, с душой мужчины: тела мужчины как бы и нет, оно сейчас призрачно почти, зато душа — сияет и её можно коснуться, в страдании.
Люба прижимает Никиту к себе, как ребёнка. прижимает к груди, питая его своим теплом.

- Где болит, милый?

• Нигде…

  Так и кажется, что Люба спросит его:

• А ты кто?

У Генриха Гейне есть чудесный стих — Азра, про человека из таинственного племени Азров (Азраил?).
Полюбив — они умирают.
Платонов говорит об этом же: предельное соприкосновение Танатоса и Эроса в любви, говорит о тайне любви, без которой человек — внутренне мёртв.
А мы как-то весело забыли об этом, привыкли любить вполсердца, месяцем сердца.
Бросаем слово, словно сердце, на ветер.
Пострадаем для приличия от боли любви, отверженности или нелюбви, и живём себе дальше, и не думаем умирать, хотя говорили, что любим больше жизни…

Люблю замереть рукой и сердцем на страничке, где вечность и душа.
Прикрою глаза, и разговариваю голосом Любы и Никиты, про себя… думая о моей любимой, с глазами, цвета крыла ласточки, которая сейчас приболела.
Так и кажется, Люба, спросившая Никиту — где болит, встанет с постели, дотронется до солнечного блика на трещинки окна, и скажет: здесь болит?
И Никита прошепчет устало: да, здесь..

• А вот здесь? — и Люба дотрагивается до краешка своего платья на бедре, с узором розы.
• Здесь очень болит...(отворачивает лицо к стенке).

На войне Никита не получил ни одной раны, зато Амур изувечил так… что лежит он теперь на земле, словно в сумерках подворотни, кто-то пырнул пырнул несколько раз и скрылся.
Многие читатели, катастрофически неправильно понимают основную трагедию рассказа: Никита спит с любимой в первую брачную ночь, но как мужчина — он бессилен.
Тут речь не об импотенции, а о нечто экзистенциальном, об отмелях сердца, жизни плоти и души, пола.
Невозможно без слёз читать этот Ад, когда мужчина проснулся в ночи и смотрит, как на лунно освещённом потолке, две мушки занимаются любовью.. всё в мире живёт и любит, даже трава за окном, влюблённая в лунный свет.
А он?
Люба отвернулась к стене, накрылась одеялом и тихо плачет… и в слезах отчаяния, с энтузиазмом суицидника, мастурбирует, насилует сама себя до истомления и беспамятства сердца.
Брачная ночь в аду…

Любопытно, как ангелически Платонов играет «полом», словно Рембрандт, тенями.
Он словно бы меняет местами, мужчину и женщину, Адама и Еву.
Создаёт удивительное превращение, которое не снилось и Кафке. Платона, описавшего в «Пире» дивного Андрогина.
В апокалиптическом мире, всё пошло к чертям, всё смешалось: души, звёзды, ветка сирени, река за окном… пол.
Никита словно бы всецело превращается — в душу, в нечто бесплотно-женственное, живущее одной любовью.
Его любовь словно бы ушла в сирень стратосферы, оторвалась от плоти и пола, и потому близка смерти, замкнувшись на себе.
Люба же, напротив, приобретает черты мужчины. По сути, они становятся «едина плоть», но сами ещё не знают об этом.
В этом смысле, Никита напоминает девушку, из пронзительного рассказа Платонова — Фро (Афродита?).
Когда её любимый уехал в далёкие края, помогать людям, она так томилась без него, что… отправила телеграмму ему, что умирает и чтобы он приехал на её похороны.

С другой стороны, Платонов проводит параллели — бессознательные? — между Никитой, утратившим жизнь и пол, и героем чудесного рассказа « В прекрасном и яростном мире», в котором гг, машинист, потерял зрение от близко ударившей грозы.
В конце рассказа, он, утративший смысл жизни, попросил друга взять его к себе, просто постоять за «штурвалом» и ощутить ветер в сердце, в лицо..
В итоге, ярчайшая вспышка красоты природы. незримой, несущейся почти на световых скоростях впечатлений, словно бы целует его глаза, лицо и сердце, и он вновь обретает зрение.
Т.е., Платонов выводит экзистенциальный образ "ослепшего пола" и его исцеления от любви, словно от грозы.

В рассказе, дивно переплетены мотивы русских сказок и Евангелия.
Река Потудань… река забвения — Стикс.
Перейти её, всё равно что умереть.
Сколько раз человек умирает и воскресает в любви? Тайна..
Если умирает больше, то это настоящая трагедия. Таких людей сразу видно по бесконечной и тихой печали их глаз и улыбки.
Все говорят о бабочках в животе… чепуха.
У меня порой столько бабочек в животе, горле, плечах, в паху и даже ладонях… от любви к моей женщине, что кажется, на вечерних улицах Бомбея, возле одиноких фонарей, нет уже ни одной бабочки.
А всё же, и это не то.
Что-то тепло подступает к горлу, закипает слезами, вот-вот я прошепчу любимой заветное слово, то самое, которым звёзды говорят друг с другом и трава шепчется с ветром ночным… и не могу.
Ночь. На столике лежит томик Платонова. Любимая спит и я нежно глажу её горлышко: оно напоминает мне смуглое запястье ангела…
Вот бы надрезать своё запястье и вымолвить то самое слово…
Уже не раз резал, думая о любимой, и даже писал стихи кровью….

Река Потудань (Воронежская область, на малой родине Платонова).