Олдос Хаксли. Новеллы

Так хорошо иногда перестать говорить, перестать думать и для разнообразия просто быть.

Он и впрямь слишком много трещал, размахивал руками, тратил время и энергию на какую-то полную чушь, а что касается птиц, которых он отпугивал, не давал им свить гнездо в его душе, так то были удивительные создания с огромными широкими крыльями - прекрасные мысли, чувства, убеждения, что посещают людей, познавших высокую прелесть жизни покойной и уединенной.

- А что, если организовать подписку среди истинных ценителей искусства?

• Где вы таких найдете? - фыркнул лорд Баджери.
• Вы, разумеется, правы, но очень многие примут в ней участие из одного только снобизма.
• Снобы раскошеливаются, только когда им это выгодно.

Что это — просто одержимость? Или это любовь? Или никакой разницы нет; дело только в названии и в том, каким тоном — одобрительным или неодобрительным — это произнести? Несомненно одно: человек может быть так же глубоко несчастен, когда у него отнимают его безумное вожделение, как когда у него отнимают любовь. Рогсо' страдает точно так же, как Данте.

Какое обилие отрицаний! Впрочем, так разумные люди всегда говорят о любви — в форме отрицания. Полное отсутствие утверждений: игнорируя их, они разумно избегают неприятностей. А также наслаждений и восторгов. Несчастные разумные дурачки, избегающие всего, что ценно и важно.

По легкости, с которой люди делятся с другими самым сокровенным, сразу за хорошим и надежным другом идет человек совершенно посторонний.

Когда-то он мнил себя гедонистом. Но гедонизм не исключает известной доли рассудочности – это сознательный выбор заведомых наслаждений, сознательное уклонение от заведомых страданий. Он же поступал безрассудно, вопреки рассудку.

Доктор Либбард говорил о смерти так же, как он стал бы говорить об игре в крикет между местными командами. Все на свете суета сует, и все одинаково прискорбно.

Больше того, каждый, кто замечал волшебное преображение смерти в жизнь, преображался и сам. Так заразительно было чудо весны. Любовь набирала силы,...

Джентльмены средних лет, шагая по дорожкам парка к семейному очагу, вдруг чувствовали, как лопается жёсткая, прокопчённая делами оболочка на сердце и оно раскрывается, будто эти зеленеющие почки на деревьях, расцветает добротой и великодушием.

" Для охваченных сильным горем прикосновение дружеской руки часто служит утешением. Они низверглись в бездну, и касающаяся рука служит напоминанием: какой бы бездонной не представлялась им пропасть горя, жизнь, Бог и человеческое участие по-прежнему существуют."

Святынь нет, заявляла она, хотя порою стыдливо по ним тосковала.

Мечта о мести утешает.

Думал я и о роковой судьбе всех великих людей, которые родились столь
безнадежно рано, что опередили свое время: они не достигли ничего или почти
ничего. Бетховен в Древней Греции, думал я, должен был бы удовольствоваться
тем, что играл бы тощие мелодии на флейте или на лире; ему вряд ли удалось
бы даже представить себе природу гармонии.

Когда вы, женщины, поймете, что любви до потери сознания не бывает? Человеку нужно одно: спокойная жизнь - то, чего вы как раз не хотите ему дать.

Действительность не всегда соответствует нашим идеалам. Но это не уменьшает моей веры в них.

"Это научное название морской мыши, – думал он, целуя запрокинутую шею, белую, смиренную, как шея жертвы, ждущей заклания карающим ножом. – Морская мышь похожа на колбаску с переливчатой шкуркой… странное существо. Или нет, Дорис – это, кажется, морской огурец, который выворачивается наизнанку в минуту опасности. Надо непременно съездить еще раз в Неаполь, хотя бы ради того, чтобы побывать в тамошнем аквариуме. Морские обитатели – существа совершенно фантастические, просто невероятные".