Роман без вранья. Мой век, мои друзья и подруги

Субъективные (ОЧЕНЬ субъективные) мемуары.

Есенин и Мариенгоф сотоварищи, отчаянно-молодые.
БогЭма. Маргиналы. Фрики, как бы сейчас сказали. Трогательные и в то же время несносные.
Провокаторы и саморекламщики жуткие. Эгоцентрики беспримерные.
Ссорятся, мирятся, пьянствуют, странствуют. Голодают, холодают, а потом пируют. То христорадничают, то бросаются червонцами.
Пытаются жить полной жизнью и дышать во всю грудь в жутком девятнадцатом году, в том году, когда петроградцы и москвичи разучились смеяться.
Заигрывают с большевистскими властями.
Занимаются сомнительными гешефтами ("большие страсти и копеечная торговля").
Волочатся за расчудесными девушками, девушками библейской красоты.
И — как бы между делом — пишут стихи...

*

Мариенгофу какой-то малости не хватило для того, чтобы стать по-настоящему большим словесником.
Слишком уж он, наверное, был воздушным и легковесным. Слишком большим был снобом и эстетом ("безупречный вкус - последнее препятствие на пути к созданию шедевра"). Слишком мало в текстах Мариенгофа было крови и мяса, слишком много в них было позы.
Но всё равно он замечательный.
Сладкоречивый, затейливый.
Догадливый, востроглазый. Умеющий в самом обыденном увидеть небывалое, сказочное.
Смешливый, ехидный.
Изящный.

Сергею Есенину

Из деревни и на вид провинциал,
Каждый вывел его в мир стихов.
Ночи в ванной зябкой коротал
С ним поэт и друг Мариенгоф.

Клён мореный полетел в самовар.
Греть по четным дням холодную постель.
Растопив чернила, в образы играть.
Вот и ссора вся: «Нет, я тебя съем».

Разгромит уютный вечер-в-ночь друг
Со спокойной маской: «Сифилис, Миш».
А окажется – проклятый урюк,
А окажется банально – кишмиш.

С шалью красной протанцует Дункан
И запустит руку в золото волос.
Подавая виски, водку, шампань,
Вдруг прошепчет тихо: «Ruska lubov».

Письма сволочности длинные писать
И оставить адрес – для молчанья в ответ.
Боже! искр твоих он в век не расплескал,
Только больный уродился человек.

Европеец, хулиган и бунтарь,
Пьяный Вятка бил стекло кулаком.
Это не терпимое «Ночь. Улица. Фонарь…»
Это не глаза – желток, молоко.

А под Новый год есенинский холм.
Тыща девятьсот двадцать пятый год.

4.09.2009

Воспоминания Анатолия Мариенгофа о 1920-х годах, о Сергее Есенине и жизни богемы, юности и творчестве.
О причинах запрета "Романа без вранья" в архивах говорится следующее: "Информационный отдел ОГПУ 27 января 1928 г. назвал роман среди изданий, которые “выделяются по идеологической неприемлемости”: “После „Злых заметок“ Бухарина и различных сборников против богемы и богемствующих, печатание издательствами книг, идеализирующих и подкрашивающих богему, более, чем опрометчиво”

Что сказать? Насчёт "идеализирующих и подкрашивающих богему".....это, на мой взгляд, ОГПУ сильно погорячилось. Я не увидела ни идеала, ни красоты, ни приукрашивания богемы в романе. Да, честно признаться, даже романа я не увидела. Книга напоминает сборник отрывочных воспоминаний о том, о сём. Общей хронологии автор придерживается, при этом заметки как будто вырваны из контекста, не всегда я могла связать их между собой. То Анатолий в поездке, то вернулись и торгуют книгами, вот появилась Дункан и так далее. Кстати, Мариенгоф лукавит когда пишет про возраст танцовщицы — "Изадора не любит белого электричества. Ей больше пятидесяти лет..." В 1921 году ей 44 года. Понятно что в то время это уже воспринималось как солидные годы, но всё же и не 50. В связи с этим у меня вопрос: насколько беспристрастно Мариенгоф писал свои воспоминания? Или всё таки окрашивал их личными впечатлениями?

Ещё из минусов:

• ох уж эти анекдоты, которые автор навставлял в главы. Из-за этого ещё больше впечатление не цельного произведения, а как будто тебе в общей компании двоюродный дядя рассказывает о своей юности.
• заметно что Мариенгоф (то ли специально, то ли нет) рисует Есенина как некоего дурашливого и бесчувственного малого, а себя как взрослого, сознательного и более правильного. Было ли так на самом деле - судить не берусь. Вся поэтическая масса того времени мне представляется довольно безалаберными и потерянными людьми за редким исключением. Но я считаю, что несправедливо своего лучшего друга красить только в тёмные тона.

  Хорошее:

• прекрасный, талантливый текст, чувствуется что автор - поэт. Много интересных сравнений и образов, короткие, ёмкие финалы глав.

  "Рыжеволосая девушка принесла нам маленькую электрическую грелку. Девушка любила стихи и кого-то из нас.

"Словно в подкованный тяжелый солдатский сапог усталость обула веки..."

"Вражда набросала в душу всякого мусора и грязи. Будто носили мы в себе помойные ведра.
Но время и ведра вывернуло, и мокрой тряпкой подтерло. Одно слово — чистуха, чистоплюха...."

В итоге: не могу сказать что мне очень понравилось содержание, но чтение было приятным и лёгким.

Как-то слышала краем уха об Анатолии Мариенофе и о его «Циники», желанием читать не горела и не думала начинать гореть.

Но так вышло…

Данную книгу «Роман без вранья» мне посоветовали в игре «Билет в Историю» с припиской - красиво написанный роман (если память мне не изменяет). Проглотила его буквально за день, сама от себя такой прыти не ожидала (не сильно-таки интересны мне книги о дружбе с знаменитыми людьми, да и вообще о писателях, а тем белее о Сергее Есенине). Но как прекрасно написан роман, это неописуемо. Иногда читаешь книгу вроде бы тема тебе интересна, но слог совершенно не цепляет, хочется волком выть и на стену лезть. А в «Романе…» всё наоборот.

Вот ОНИ – имажинисты - жили-были, дружили, творили - тема совершенно меня не интересующая (да и честно признаюсь, что это за зверь такой имажинизм, узнала во время знакомства с произведением) и вот ОН – Сергей Есенин – о дружбе с которым написана книга, персона - творчество которой перестало меня волновать примерно ещё где-то в школе, был и был, творил и творил. Знаем. Учили.

А вот – СЛОГ, пробирающий до мурашек! Да, именно до мурашек.

• Почему?
• Не знаю, так получилось…

По итогу теперь жду не дождусь, когда же до меня дойдет вся «Бессмертная трилогия», первой книгой которой, является «Роман без вранья», чтобы заново перечитать, насладиться слогом и отметить все понравившиеся строки.

Так же, мне стала интересна личность Анатолия Мариенгофа, каким он был, что повлияло на его творчество, как сложилась его жизнь. Со мной такое случается редко, НО, как правило, попадает метко, в самое сердечко! Благо есть Олег Демидов - Анатолий Мариенгоф: первый денди Страны Советов

Всё же слог Мариенгофа замечателен. Читая постоянно замечаешь новые и новые неожиданные образы, метафоры. Хотела их выписывать, но сбилась, когда число цитат оказалось практически вдвое больше количества прочитанных страниц. Да и что цитаты, когда их нужно читать в контексте, в мире этих обрывочных воспоминаний, которые удивительно складываются в единую картинку. В единый образ. Образ одного из основоположников русского имажинизма, представленный другим основоположником. Образ без вранья, образ, запечатлевший Сергуна в памяти Анатолия Мариенгофа.

Мариенгоф едок, язвителен, ироничен. Рассказывая о годах их с Есениным дружбы, он вытаскивает то один, то другой случаи, которые не ложатся на чистую картинку голубоглазого хулигана-бандита с золотыми волосами. Зато все эпизоды органично уживаются в создаваемом им образе. Со страниц Романа смотрит живой человек, с его хитростью, жаждой славы, талантом и трагедией. И не хочется даже гадать, сколько в этом образе истины, а сколько - восприятия Мариенгофа. Несмотря на то, что поступки и слова Есенина, представленные в книге, носят скорее отрицательный, нежели положительных характер, не создается ощущения, что Дура-ягодка хотел выплеснуть на знаменитого друга известной ему грязи. Нет, рассказывая о Сергуне, о его словах и поступках, отложившихся в памяти, Мариенгоф как бы говорит: "Вот таким я его знал и любил. Вот таким он был - мой друг."

Сквозь дружбу двух поэтов-имажинистов можно проследить, какой же была культурная жизнь в начале XX века. И это не рассказ, где бесконечные восклицания или вздохи-ахи по поводу того или иного человека, что часто можно встретить в текстах подобного жанра, а честное, дружелюбное и настоящее описание двух людей, а особенно одного - Сергея Есенина. Личность, которой, кажется, переболели все, когда были подростками и открыли для себя сборник его стихотворений (о, даже поэты могут писать, используя нецензурные слова!). Это рассказ о том, как два поэта хотят опубликовать сборники стихотворений, но у них нет на это денег. Это и о том, как можно любить и ненавидеть женщину одновременно. И о том, как дружба, которая казалась бесконечной, может приостановиться, но оставить в душе приятную легкую печаль.

Про этого автора я очень много слышала и читала его стихотворения, и все хотела добраться до прозаического. И романа, который лучше бы показал этого автора, да и всю ту эпоху, мне кажется, что найти трудно. Повторюсь: это честный текст. Настоящий роман без вранья.

Воспоминания поэта-имажиниста Мариенгофа о его дружбе с поэтом-больше-чем-имажинистом Сергеем Есениным, от начала ее в 1919 году до смерти Есенина в 1925-м. Годом написания указан 1926-й; наверное, в том числе поэтому они так живы, эмоциональны, детальны, - по свежим следам. И хоть горечь от потери друга иногда присутствует, но в основном это скорее жизненные байки с немалой самоиронией. Трудный и нищий быт в разрушенной войнами России 1920-х, постоянные переезды и скитания, прикормленные места, поэтическая тусовка, обывательский сор, из которого растут стихи одного из лучших русских поэтов - всё это так обыденно и живо, так отличается от вознесенного и закостеневшего на постаменте школьной программы образа как Есенина, так и вообще "Серебряного века русской поэзии"... В общем, рекомендуется к прочтению - тем более что и объем-то этого первого "романа" из трилогии мемуаров невелик, и читается с улыбкой в полном соответствии с авторским замыслом.

Блестяще! Вот такой нон-фикшн я люблю: коротко, остроумно, изящно, - для меня такая проза сродни бриллианту. Книга пропитана и любовью к Есенину, и сожалением о распаде дружбы, и горечью утраты друга. Воспоминания также изобилуют "подвигами", присущими озорной, не знающей запретов и преград, молодости. Множество деталей по устройству быта в невероятно сложный, переломный период с 1919 по 1925 годы, много о поэтах-имажинистах, любопытные детали о взаимоотношениях Сергея Есенина и Айседоры (Изадоры) Дункан.

Тонкий, понятный нам юмор, великолепные лаконичные, но емкие сравнения - я испытывала поистине эстетическое удовольствие, читая эту книгу.
Хотела привести несколько особо понравившихся цитат, но не стану этого делать - боюсь, вырванные из контекста, они будут неверно истолкованы, поэтому просто поверьте на слово: маленький по объему роман можно растащить на умные, хлесткие, бьющие то в самое сердце, то ранящие, цитаты.

Честное, без прикрас повествование. Роман без вранья.

В восьмом классе мне в руки случайно попал сборник стихов Есенина. Это был старый потрепанный томик, из которого даже страницы выпадали. Там были и "Голубень", и "Москва кабацкая", и куча поэм, и, знаете, я до сих пор удивлена тем, как целую творческую жизнь можно вместить в один маленький том. Но меня с головой накрыл самый романтический цикл "Персидские мотивы". Я взяла какую-то старую тетрадку и в один вечер исписала почти половину стихами. В тот момент мне не нужен был Пушкин, Неруда, Евтушенко, я любила эти стихи всем сердцем.
Анатолий Мариенгоф был мной открыт уже в универе, когда полные надежд двадцатые стали одним из любимых литературных периодов. Он был другом Есенина и вместе с ним входил в кружок имажинистов.
С каким удовольствием я перечитала "Роман без вранья"! Чтобы вы представляли, больше всего по стилю похоже на Довлатова. А по сути это биография бытия самого Мариенгофа с Есениным. Голод, революция, казусы в промерзшей квартире с "уплотнёнными", а еще, оказывается, Е и М были издателями,и даже открыли книжную лавку.
Меня оттолкнули описания личности С.Е.:"Фу, черный! Черные Есениными не бывают". Понимаю, что это гений, да и время было другое, но подобное высказывание о сыне не вызывает симпатии.
И несмотря на то, что больше всего Е хотел славы, вина и женщин, а боялся сифилиса, более умеренный М очень любил его, боялся за него, и поддерживал, разделял горести и радости, и как-то подспудно читатель понимает почему.