Я.. кажется… влюбился.
О мой смуглый ангел, не ревнуй. Я влюбился… в умершую женщину: в Ириночку Одоевцеву.
Все мы знаем, что её перу принадлежат чудесные мемуары: На берегах Невы, и На берегах Сены.
Но я даже и не знал, что её перу принадлежат самые таинственные мемуары: На берегах детства. Почти — на берегах, Стикса.
Я говорю о её романе — Ангел смерти, про странную девочку, про лунатизм детства, лунатизм наших снов, мечтаний… любви.
Я раньше преступно мало знал об Одоевцевой. Знал, что она была женой поэта — Георгия ИвАнова, которого я очень люблю. Знал, что она была любимой ученицей и музой, Гумилёва.
Какой-то поэт Серебряного века, сказал о них: за одну ночь, Гумилёв сделал из Одоевцевой, поэтессу и… женщину.
Я не знаю, был ли у Гумилёва роман с Одоевцевой, но у меня — был: я провёл с ней несколько чудесных ночей, в постели.
Причём, как в детстве, я читал её роман под одеялом, с фонариком. И ко мне под одеяло, в эту уютнейшую палатку детства, то и дело проникала весёлая мордочка моего усатого барабашки - Барсика: у нас словно был общий роман, странный, русский роман: Я, Ириночка, и… Барсик.
У меня есть порочные наклонности. В искусстве. Да что там порочные.. развратные. Они у всех есть, но не каждый признаётся себе в этом. Это ещё развратней книжного бдсм, с загибанием страничек, или совсем уж немыслимого и сладостного разврата, который не снился и де Саду: смотреть утончённый и красивый фильм и.. лопать булочку с чаем.
Бывали у меня случаи и самого мрачного разврата, и мне о них стыдно писать: боясь умереть, не дочитав книгу, в тоске по смуглого ангелу, я мог сразу прочитать последнюю страницу. И… так и не читать книгу. Перекрестится робко, глядя на Барсика, и.. устроить мрачнейшую оргию. Не с Барсиком, конечно: запоем прочитать окончание у 20 книг, которых хватило бы на пару месяцев неспешного чтения, и как бы заглянув в будущее, с грацией выпившего барабашки, получившего весной 2026 года чудесное письмо от смуглого ангела, я засыпал с Барсиком, и.. с Ирочкой, в обнимку.
Это первый роман Одоевцевой. А мы знаем, что порой в создании первого романа, помимо человека, словно бы участвует и некий таинственный ангел воспоминаний, детства, судьбы даже.
Я понимаю, что продолжение этого романа, быть может будет чудесным… но оно точно не будет таким гармоничным и словно бы «не от мира сего, и.. Того» (почти идеальное определение моего московского смуглого ангела).
Набоков однажды написал разгромную рецензию о каком-то позднем романе Одоевцевой. Мстя ей за то.. что эта чудесная женщина (маленькая поэтесса с огромным бантом), зашла на его территорию «нимфеточек».
Так он поссорился с Одоевцевой и её мужем ИвАновым.
Я ненавижу, когда делят литературу, на «мужскую» и «женскую».
Но иногда.. от истины, нужно делать шаг в сторону, в травку (как сказала бы моя любимая, сейчас быть может грустно улыбнувшаяся).
У Набокова, есть прелестный стих, о Лолите, обыгрывающий стих Пастернака, на вручение ему нобелевки: Какое сделал я дурное дело?
Оно заканчивается строкой: тень русской ветки будет колебаться, на мраморе моей руки..
Всем понятно, что ветки, и тень ветки, не могут быть, ни русскими, ни эфиопскими. Но для сердца — так может быть.
И мне безумно нравится, что роман у Одоевцевой, вышел в высшем смысле — женским. Мне невероятно нравится, что иногда, талант Одоевцевой словно бы робко просаживается, как птица в небе, теряющая паруса ветра и словно бы падающая, не то вверх, не то вниз (как и положено в любви! когда ты толком не знаешь, куда ты именно падаешь!), но.. как же сладостно сознавать, что тебя в этот миг, кто-то подхватывает: сон ли о любимой, её ли письмо в ночи, ласковая улыбка..
Есть некий ангел улыбки, замечали? Он порой может спасти от смерти.
В случае с Одоевцевой, это — женственность. Это невероятно. Вроде бы вот тут и тут, талант робко просел, и ты понимаешь, что так не написали бы ни Чехов, ни Набоков, ни Бунин… но именно гений женственности (о «гении мужественности», даже представить такое нелепо!), но именно ангел женственности, нежно подхватывает текст и несёт над землёй, как лермонтовский ангел! Собственно, название романа, это и есть отрывок из стиха Лермонтова.
Только женщина так может: как бы нежно «просесть», умереть в чувстве, в памяти о любимом, в любви, в творчестве… и словно героиня Маргариты Тереховой, в фильме Тарковского — Зеркало, нежно приподняться над постелью, в воздух.
К ней подходит её изумлённый возлюбленный: Что с тобой? Ты.. летаешь?
- Дурачок… я просто люблю тебя.
Это ощущение гения женственности в романе Одоевцевой, когда нежно «проседает» талант, я могу сравнить с моими странными свиданиями в детстве.
Мне было лет 9-10. Я брал из вазы, розу, и шёл на свидание.. с ангелом. Подходил к окну и ложился на пол, головой к окну. Открытому настежь, словно ангел влетел ко мне и расправил объятия крыльев.
Распахивал окно очень широко, и занавеска на окне, ласково раздувалась, жила своей «лермонтовской» жизнью, как «парус», белеющий в долине неба, голубой.
Я лежал под ней, с алой розой на груди и с блаженно закрытыми глазами, и улыбкой своей ощущал (словно она был мой крылатый и тайный орган взаимодействия с иным миром, мой… Вергилий), как занавеска ласкает моё лицо, грудь, розу… словно меня целовали крылья невидимого ангела, моего смуглого ангела, которого я предчувствовал с детства и который тогда ещё даже не родился, и потому был нежной частью ветра, улыбающейся занавески и лунного света...
Одоевцевой удалось маленькое чудо: она вошла в русскую литературу… как лунатик.
Она привнесла в русскую литературу то, чего в ней ещё не было, что не смогли привнести в неё исполины: Толстой, Достоевский, Набоков: в своё время, Цветаева и чудесная поэтесса Адель Герцык, писали, что маленький роман Лидии Аннибал — Лидия Зиновьева-Аннибал - Трагический зверинец , стал для них откровением: были впервые высказаны лунные и тёмные переулочки детской души, томящие всех нас.
Одоевцева, словно бы по своему дописала этот роман, в котором нежно слились и Белые ночи Достоевского и Демон Лермонтова и даже.. Чёрный человек Есенина, и все эти бездны красоты и боли, сосредоточены на душе странной девочки-подростка.
Ещё никогда до Одоевцевой, не была так невесомо и нежно описана сексуальность подростка, словно это не нечто порочное и запретное, а прекрасный и раненый цветок, расцветший на скале, у ночного моря.
Девочка, влюблённая в парня своей старшей сестры, заходит к нему в комнату, нежным лунатиком: его нет. Он уехал, но на его подушке, ещё виден милый след от его головы, постель ещё пахнет им..
Девочка нежно гладит этот след на подушке, словно самого нежного зверька гладит, или цветок, и ложится в постель, блаженно расправив руки, крестом.
Это больше чем секс. Это секс, описанный как бы нежными и невесомыми красками Боттичелли.
Если бы такими красками был описан секс взрослых, точнее, если бы он таким был в жизни, то не было бы многих трагедий любви, ужаса любовных треугольников и разбитых сердец.
Только представьте, что нам больше не нужно мучиться ревностью к любимому человеку, что он.. с другим.
Вот лавочка в парке, где только что сидел со своим любимым, мой смуглый ангел. Они встали и ушли, мило держась за руки…
А я всё это время стоял за деревом.. с розой.
Я подхожу к лавочке, и… склоняясь на одно колено, как рыцарь, нежно приникаю к ещё тёплому месту. И вдруг.. на этом месте, где только что была милая попочка смуглого ангела, начинают расти чудесные цветы и травка.
Прохожие в парке, изумляются. Одна старушка даже перекрестилась и прошептала: извращенец..
Я целую травку и цветы на лавочке, и.. ложусь на лавочку, с розой, обнимая цветы и травку (нежное прозвище моей любимой).
И эта травка и цветы, пахнут так нежно… как милые, каштановые волосы любимой, как её милая подмышечка и… нежное лоно её.
Разве любимый мужчина моего смуглого ангела, проходя с ней мимо меня.. ревновал бы к «травке»?
Просто мой смуглый ангел грустно бы улыбнулся, увидев меня, зимой, лежащего на лавочке, с розой, обнимающего.. травку, чудесно выросшую на лавочке.
- Милая… смотри какой чудак! Может он наркоман?
- Не смейся над ним, родной. Это.. мой друг, Саша. Он просто влюблён.
Ах, её любимый, даже не узнает, что в моих руках, цветы пахнут милым лоном, самой прекрасной женщины на земле — его возлюбленной! Он бы просто улыбался мне, и не ревновал.
В русской литературе, было много романов, чьё начало похоже на блеск молнии, как бы освещающий лазурные, мгновенные бездны нашей души.
Но никогда ещё не было такой неземной грозы.. просиявшей в детской душе.
Девочка-подросток просыпается в постели, и на простыне видит — кровь.
Она искренне думает, что больна: мама… мамочка! Посмотри.. кровь, я умираю!
- Родная… ты просто стала взрослой.
Удивительно. Любовь у Одоевцевой, и ощущение смерти, сливаются. Словно это два равноправных крыла. И проницательный читатель подметит, что всё развитие сюжета, это исполинский рост этих крыльев и теней от этих крыльев.
Словно любовь — это высокая болезнь, как сказал бы Пастернак.
Одоевцева совершила невероятное: она проникла в бездны детской души, как Орфей, в Аид, к Эвридике: она осветила все лунные бездны детской души.
Это было у Тургенева.. эти милые свидания ночью, побег из дома, через окно.
Но на дворе 20-й век. На такую любовь смотрят, как на нечто отжившее, как на динозавров.. в Московском парке: маловероятно, особенно если вы трезвы.
И тем прелестней, когда Одоевцева воскрешает эту крылатую романтику прошлого, придавая ей курсив рая: не женщина, убегает через окошко, на свидание, но — совсем ещё девочка, чья любовь к взрослому человеку — это некий вид лунатизма.
Разумеется, выпорхнув в окошко, как птица, она ждёт на свидание в парке, свою мечту, в лёгком халатике.
И.. простывает.
И тут Одоевцева чудесно смешивает в один букет, крылья смерти и любви: девочка искренне думает, что у неё болит в груди не лёгкое, а — сердце, и если доктор её прослушает, он сразу поймёт, что она любит, словно он услышит в груди, её сны!
Я грустно улыбнулся на этом моменте, ибо девочка заболела своей Высокой болезнью — в середине августа, ровно в тот день.. когда у моего смуглого ангела — день рождения.
И снова Одоевцева творит чудеса. Талант её нежно просел.. а женственность, словно лунатик, ступает по цветам и по лунным ступенькам воздуха и пишет так.. как не посмели бы написать Чехов и Набоков.
Это как запретные конфеты в детстве. Ты понимаешь, что это не совсем «классика», и мама тебе говорит: Саша, не ешь конфеты, сейчас уже будет готов обед.
Но ты берёшь конфетку. Вторая тебя искушает, как русалка, Одиссея. И третья тебя искушает, как куртизаночка — Никулина, в фильме Бриллиантовая рука. Но рядом нет Миронова! Есть только Барсик, и он тоже.. искушается.
И вот, обед готов, а у тебя весь рот — в преступлении и нежности и тебе уже не хочется есть обед. Ты просто в раю.
Одоевцева описывает спиритуалистический секс. Нежнейший секс, когда девочка в бреду, занимается любовью с ангелом, с лунным светом. А её рука в этот миг.. словно бы страдает лунатизмом, и… ласкает себя, и это видит её старшая сестра (тут меня накрывает стыд, словно тёплый плед в аду, ибо за этим занятием, меня однажды спалила — старшая сестра, точнее, кузина).
Оказывается, можно было вот так, в русской литературе, нежно и воздушно слить Эрос и Танатос? И написать это такими нежными красками Боттичелли, что не все читатели и ангелы бы догадались, что речь идёт о — мастурбации?
Попытаюсь это передать своими образами и красками. Вы высадились на далёкой планете, с подругой своей. Вы — космонавты. Вы срываете редкой красоты лиловый цветок, и подносите его к скафандру, гладите его.. и, с удивлением замечаете, что ваша подруга как-то блаженно и странно улыбается вам, словно она позировала Бернини, для его чудесной скульптуры — Экстаз святой Терезы: вместо нимба — ореол скафандра.
Вы ещё не знаете, что на этой планете, душа и пол человека, «стайкою наискосок», нежно смещаются в сторону и предметность мира, и вы держите в руке, нежно расцветший пол вашей подруги: у неё в скафандре, порхают синие и карие бабочки..
Эти моменты в романе, навеяли на сердце воспоминания: однажды, я ночевал дома у смуглого ангела. Мы тогда ещё были друзьями, и не не знали, что полюбим друг друга.
Так вышло, что мне пришлось переночевать у неё дома. В её постели. По дружески: места не было..
Но положение усугублялось тем, что меня, в последнее время, ночью мучили довольно сильные поллюции. Странные были сны. Ничего эротического. Снились дирижабли над вечерней Москвой, но вместо людей, в «люльке» под ними, цвела сирень. Снилась травка в апрельском парке..
Я не хотел опозориться: я бы умер от стыда, если бы ночью испачкал постель моей подруги, или даже… её.
Перед сном, я пошёл в ванную и… даже сейчас стыдно вспоминать об этом: с грустной улыбкой, с какой порой берут револьвер, самоубийцы, из шкафчика, я вынул из пачки, прокладку, и прикрепил себе на трусы (боже! мебель из Икеи, легче собирать!) — страховка.
Я точно знал, что сейчас, месячные и у моей подруги.
Было очень забавно сознавать, лёжа с ней в постели, что и у меня и у неё — прокладки, и что мы ночью, быть может, словно раненые цветы, надломленные ребёнком, от скуки, будем нежно истекать — она, кровью, я — жизнью.
Как влюблённые ангелы-лунатики, держащиеся во сне, за руки..
Так мог бы начинаться чудесный и грустный роман о нас, мой смуглый ангел.
Девочку в романе звали — Люка (Людмила).
Когда они жили ещё в России, до революции, ей было видение, или ей так только казалось, что к ней прилетал Азраил, влюблённый в неё. И этот образ ангела смерти, нежно сливался с образом Арсения, парня её старшей сестры.
Однажды, он увёл девочку с бала, в тёмную комнату, поцеловал её в лоб и сказал: я люблю вас, Люка. Вы пока ещё маленькая, но когда вырастите, я на вас женюсь.
С этой мечтой и жила Люка. Не правда ли, похоже на Алые паруса Грина?
Вместо алых парусов.. тёмные паруса крыльев Ангела!
А мне снова примечталось: вот мой смуглый ангел сейчас со своим любимым человеком в Москве.
Она принадлежит ему.. и телом и душой. А я шёпотом думаю в сторону Москвы, прижимая розу к груди: я ведь знал твою любимую.. когда её и тебя ещё не было на земле, когда вы ещё даже не родились, я тогда был ребёнком, а твоя любимая была — травкой, занавеской на моём окне, и я к ней ходил по ночам, на свидание, с розой.
Это не справедливо, понимаешь? Я был ей верен, когда вас даже не было на Земле, и остался ей верен, даже когда она родилась и полюбила тебя, а я остался.. один.
Я вчера снова ходил на свидание с занавеской. Так же лежал с розой, на холодном полу, но на груди были ещё письма моего смуглого ангела, и занавеска так ласково целовала моё лицо.. вместе с залетевшими снежинками, похожими на призраков тающих бабочек, что мне казалось, это новые письма смуглого ангела, целуют меня.
Многие строчки у Одоевцевой, так вкусны, по другому и не скажешь, что их словно бы хочется есть ложечкой, как десерт.
Люка бродит по саду, томясь от любви и видит, как на тропинке ползёт улитка. Она берёт её на руку и отпускает в травку: тебя раздавят, глупыха!
Ах, какая ты счастливая, улитка.. ты ведь не знаешь, каково это, быть женщиной!
И это говорит четырнадцатилетняя девочка!
Вот бы нас кто-то вот так, поднял с дорожки любовных мук, где то и дело давятся наши сердца, и выпустил в травку..
Но что забавно, быть может улитка — тоже, женщина. И слава богу мы не знаем, каково это быть женщиной-улиткой.
Ты счастлива, ты летаешь в любви… ты только что провела восхитительную ночь, тебе кажется, что ты от счастья, летишь куда-то быстро-быстро, и звёзды, как осенняя пёстрая листва, шелестят от твоего полёта..
А на самом деле, ты передвигаешься со скоростью паралитика, и тебя могут раздавить в любой миг.
Разве это не похоже на любовь? На наши обиды и сомнения в любви?
Знаете что самое интересное?
Толком не ясно, кто в романе — ангел смерти. Его выдумала девочка, её одиночество, бесприютная нежность?
Или это нечто инфернальное в нас, тайно растущее в глубинах души, с детства?
Потрясающий по силе эпизод, который мог быть написан Андреем Платоновым, но мрачно, а тут.. так нежно.
Это талант, описать ад — красками Боттичелли.
Девочка, с матерью и сестрой, спешно уезжали из России: революция. Их отец уже расстрелян.
- Мамочка.. можно я возьму котёнка с собой?
- Нет…
Чтобы спасти котёнка от участи отца (мало ли? детское сердце могло нафантазировать, что большевики ставят котёнка к стенке и… расстреливают).
Поэтому она поднялась с котёнком на чердак, и.. обливаясь слезами, повесила его - на стульчике.
Не так ли мы избавляемся от любви в нашем сердце?
Приглядитесь к сердцу. Мы думаем, что мы преодолели любовь, мы заперли её в дальний шкаф сердца… Любовь уже не болит. Мы сильные!
А прокрадитесь на чердак сердца, ночью.. перед сном. Откройте дверь… и там, как котёнок, тихо висит, покачиваясь — наша любовь.
В романе, призрак убиенного котёнка, появится во Франции.
А у нас.. нежным воспоминанием о любимом, проявляется такой призрак, или тихо произнесённым именем любимого человека.
Ведь губы наши, те ещё лунатики. Не так ли, мой смуглый ангел? Они помнят лучше нас, они.. вернее, нас.
Когда твои милые губы, ходили на свидание с моим именем, о мой смуглый ангел?
Мои губы, ходят к тебе постоянно, и не только во сне, но и днём. И даже сейчас, когда я это пишу..
Сегодня ночью, перед сном, вместо молитвы, повторяя снова и снова твоё сладостное имя, я с грустной улыбкой подумал.. что в разлуке с тобой, повторяю его так восхитительно часто, что в итоге, я произнесу его большее количество раз, чем твой любимый человек, даже если ты с ним доживёшь до старости.
Одоевцевой удалось написать невероятно живой роман, как бы «страдающий» лунатизмом.
А сколько улыбок он подарит читателю! У кого есть сёстры, тот нежно вспомнит этот милый «Вьетнам детства» — Старая дева! (это младшая так, на старшую, крикнув ей это и хлопнув дверью).
И обратный комплимент, старшей, которая не хочет, чтобы младшая компрометировала её на балу: ты танцуешь как слон!
А как же без милых барабашек детства? Это я про младших братьев и сестёр.
Старшая сестра — Вера, собирается на бал. Там будет Он. Она уже купила восхитительные лиловые туфельки.
Младшая, Люка, остаётся дома, словно она — уродик, которого надо скрывать.
Но.. чудесным образом пропадают туфельки.
Ах, сколько нежности в этих ссорах сестричек!
- Мама! — кричит Вера из-за двери — я не хочу, чтобы этот змеёныш спал со мною! Пусть ночует, где знает. Я её не впущу!
Я не знаю, читал ли Набоков этот роман, но он бы улыбнулся на этот образ, совершенно набоковский: полосатое кресло в углу, в темноте, казалось гвинейским каторжником.
В конце романа, я точно знаю, будут читатели, которые.. как бы проснуться раньше «романа», на краю карниза, а в чтении, как и в любви, нужно быть лунатиками до конца.
Будут читатели, критикующие конец романа, мол, сюжет слишком неправдоподобно и темно накренился, так не бывает в жизни.
Бывает, особенно если Эрос и Танатос, устраивают заговор.. против этого глупого и жестокого мира, в одинокой душе ребёнка.
Этим и потрясает роман, т.к. жаркие и безумные сны в сердце девочки, словно исполинские крылья, которым тесно в её маленьком теле и судьбе, в этой глупой и «взрослой» жизни, вдруг словно вырываются на свободу, как опасные любовники-заключённые из тюрьмы: сны девочки, её наваждения, становятся реальностью, вытесняя Эту реальность, раня её даже.
На днях я пересматривал чудесный фильм с милой Роми Шнайдер — Призрак любви.
В конце прозвучала близкая мне мысль, которой я и хочу завершить рецензию: что есть вечная любовь, как не подлинная жизнь? И что есть жизнь… как не всего лишь одна из форм смерти?
Картина Марианны Стоукс - Смерть и девушка. Очень люблю эту австрийскую художницу, и мне очень грустно, что о ней сейчас почти забыли.
Кто интересуется прерафаэлитами, для того, знакомство с ней, будет новогодним подарком.
У Марианны есть совершенно изумительные картины Мадонн, которые, как по мне, сильнее Мадонн Леонардо.
На этих картинах, Мадонны, чем-то неуловимо напоминают.. самую прекрасную женщину на земле - моего московского, смуглого ангела.
88 понравилось
