Московская сага

В большом доме Градовых в Серебряном бору шумно и весело. У хозяйки дома Мэри Вахтанговны сегодня День рождения. Объявлен общий сбор семейства. Даже приедет из Тифлиса дядя Галактион – брат именинницы с двумя её племянниками. Стол достоин пира богов. Агаша хлопочет между комнатой и кухней, глядя на людей, которые давно уже стали ей родными, счастливыми глазами. Вот приехал старший сын Никита, в свои 25 у него уже большой боевой опыт. По ночам его мучают кошмары, это советь тянет жилы за кровавую расправу в Кронштадте. Его жена, ослепительная красавица Вероника, прекрасная теннисистка и опытная кокетка. Они молоды и счастливы. Средний сын Кирилл хмуро смотрит на весь этот праздник, он ярый марксист и не одобряет всего этого «тихого очарования буржуазии». Дочка Нинка, как всегда, опаздывает, потом примчится вихрем с ватагой своих друзей-троцкистов. Борис Никитич – отец семейства, потомственный врач, знаменитый хирург. Он обожает свою семью, но в душе сокрушается, что ни один из сыновей не продолжил его дела. Его студент Савва Китайгородский, его гордость и отрада, тоже здесь, сидит за общим столом и смотрит на Нину влюбленными грустными глазами. И, конечно, здесь присутствует общий любимец благородный овчар Пифагор, Пифочка.

Поздно вечером молодежь соберется на кухне для вечных споров о политике, да и как им не быть в такой компании. Они спорят о будущей жизни, о власти с таким азартом, с уверенностью, что их жизнь принадлежит им. 8 лет назад отгрохотала революция и жизнь, кажется, начала налаживаться. В данный момент они счастливы, что им довелось жить в такое интересное время.

Это начало большого пути нескольких поколений Градовых. История страны отражена в их судьбах. Чудовищная мясорубка 30-х годов, аресты, лагеря, Великая отечественная война.
Стены серебряборского дома согревали и берегли от мороза и ветров ни одно поколение династии Градовых. Но перед ветром перемен стены старого дома бессильны, сквозняк сталинской эпохи задувает по всем углам. Многоголовая гидра советской власти растерзает, разметёт клан Градовых по всему миру. Им суждено вынести невыносимое, пережить времена, когда живые завидуют мертвым.

«Перченый» текст Аксёнова, в самый раз, чтобы не удручать преснотой, но и не скатиться в вульгарщину, захватывает читателя в плен с первых страниц.
Такая чудовищно страшная, ослепительно откровенная, такая бесконечно человечная книга.

Уже почти совсем, вот ещё совсем чуть-чуть и возненавидев книгу, что само по себе явление уникальное, если не из ряда вон, то из разряда тех, что зовутся важным опытом, и даже какой-нибудь вехой, определяющей дальнейшее самосознание, дочитываюсь ближе к финалу до лирического отступления: «В этом месте, уважаемый читатель, автор, который — вы не будете этого отрицать — столь долго держался в тени, по законам эпической полифонии позволит себе небольшой произвол...» Там дальше виньетка, выпадающая из исторических рамок повествования и из внутренних карманов импортного аксёновского пиджака, - про фарцовщиков с Пешков-стрит и истинную стоимость в конвертируемых ден.знаках «варварских» орденов сталинской эпохи, но это неважно — хоть про утренний запор. Потому что каков же стервец! Это восхитительно, прелестно, не отрицаю. В тени он держался, оказывается, скромный герой, всё это время, пока я как фрекен Бок, пыталась выяснить в каком ухе у меня так навязчиво жужжит — в обоих же ухах. Мужчина в полном расцвете сил (кто умер?), обладатель хорошо поставленного, безошибочно узнаваемого голоса — этакий увесистый, витальный, рокочущий сквозь усы и нижнюю губу баритон с барственными обертонами, одновременно и цинично-язвительный: знает всю подноготную и про лит. процесс и про баб, и про политическую обстановочку, и про загадочный русский соул в целом и про нехитрые извивы душонок, толстых и тонких кишок и прочих внутренних органов отдельных категорий граждан, и про природу власти, и прогноз погоды на тридцать лет вперёд и два шага назад, и военную тайну и чё по чём хоккей с мячом и если друг оказался вдруг — неподкопный, победительный мачизм; и жестко-ироничный сатир(ик)-пророк-проповедник в свифтовском духе и заслуженном праве: когда ответ на вопрос «что курил автор?» очевиден как портрет Хемингуэя, по выхлопу понятно — дым отечества и дух времени — трубку курил, а то; и энергично-бодрый, трусцой с морозца стиль,бескомпромиссный, рефлексии не позволяющий, заколачивающий как гвозди неприятный, но точный новояз: «грузовичьё», «голуболупоглазие», «пальтуган»… Аксёнов для меня явный перебор, мгновенные 22 очка при раздаче.

При чтении — даже не эффект аудиокниги в авторском исполнении, а вот.. будто книгу у тебя из рук выдёргивают: «Сам почитаю, с выражением, ты всё равно не знаешь как это делается, овца» - такое. И читает, и рокочет, подчёркивая жирно прямые высказывания и очевидную мораль каждой цветистой басни — то, что самостоятельно всегда норовлю пропустить мимо ушей без особых потерь для нервного узла между ними. Наверное, в этом есть сермяжная правда — думаешь обречённо, а равно тавро гениальности и таинственная страсть — любой приличный критик скажет. Но я не критик, я широкий читатель (сузить бы), мне б хоть какой диалог (вопросов-то масса, окромя курения), хоть завалящий контакт с персонажами, а не только изумлённое созерцание токующего за всех альфа-глухаря. Да, хвост нарядный. Прекрасный экземпляр, образец индивидуального стиля, выверенной импровизации, неотразимый, совершенно дискомфортный для меня рассказчик. Но многое ему теперь готова простить алогичнейшим образом, даже безнадёжно испорченный «Регтайм» (Доктороу я там не обнаружила никакого, только Аксёнова — идеальный переводчик, такому старушку через дорогу доверь переводить — фам фаталь на той стороне окажется), даже пижонский прищур, даже тесную связь с органически чуждой мне фрондирующей кухонной богемой 60-х с её интеллектуальным пьянством, эзоповым косноязычьем, нонкомформизмом выходного дня, дежурством по апрелю и уверенностью, что «Свобода»-то всяко лучше «Правды» - простить за одну только эту псевдосервильную, чуть ли ни ерсами украшенную фразу — небольшой произвол-с, ёпта, уважаемый читатель — на деле фраза-побратим нашего всё «ай-да-сукин-сына» - царственное сознание собственной силы: пишу как хочу, имею право — не каждому дано. Далось ему моё прощение.
«Я глянул в зеркало с утра/И судрога пронзила сердце:/Ужели эта красота/Весь мир спасет меня посредством/И страшно стало» - опять Пригов, лучший из москвичей, ну не сдюжу я без его веселящего газа апологетику этой развесистой саги. Да и без впечатлительного народа, не устающего формулировать претензии, тоже никак не обойдусь — свои-то почти закончились.

Многих нервирует время появления на свет яростно-антисоветской эпопеи— 92-й год, видите ли. Мол, тот ещё подвиг, сидя в глубокой эмиграции, расчехлять пулемёт застарелой ненависти к мерзким харям кровавых тиранов и поливать из него сорвавшихся с привязи и дезориентированных пьянящей вседозволенностью бывших сограждан, для которых, надо думать, любой плевок погуще в сторону позорного прошлого — что божья роса. Конъюктурное, мол, произведение, потакающее всеобщему бездумному ёрничанию, отречению, низвержению и внезапно развившемуся вкусу к порнографии, жёлтой прессе и обсценной лексике, как символам персональной свободы, маленьким радостям либерального рая. Мол, ишь какой смелый, теперь-то каждый горазд, чай не при Сталине. Слишком, мол, простывшее блюдо, даже для мести. И всё это ужасно несправедливо. Не только потому, что Аксёнов — он как бы всегда при-сталине, 90-е — не его диагноз, куда бы он там ни уехал — как писатель он не существует в отрыве от породившего его личной и антропологической катастрофы и основной своей крайне болезненной темы: как остаться приличным человеком, просто человеком, вступая в вынужденные отношения с властью, которая суть чистое зло, - но и потому, что горазд был отнюдь не каждый. Удивительно как раз, что подобная книга появилась именно в это время, совершенно не заточенное под крупные формы и полновесные, законченные высказывания. Одни не успели переобуться, другие брезговали или стыдились оглядываться назад, третьи превратились в соляной столб, и только былой властитель дум Солженицын катается туда-сюда на паровозе, выкрикивая какую-то запредельную ахинею про то как всё тут обустроить, нафиг, впрочем, никому уже не интересную... Аксёнов же всю жизнь взращивающий право вырваться из тягучего болота унижения и страха, просто, наконец, созрел окончательно и лопнул всеми доступными ему способами: гиперболизация, гротеск, дель арте, пресловутый этот бахтинский карнавал, внезапно пришедшийся ко двору, метаморфозы вместо метафор. «Сапоги Сталина разьехались в коньячной луже, он упал в угол, мелькнуло: «Конец революции!» и потерял сознание.» Не, не конец — самый разгар «красного шабаша», мелькают личины: похотливый козлобородый Калинин, искрящийся глупостью шут Ворошилов, нелепая, страшная в своей нелепости, тушка Берии в живом пенсне, под тифлисскими звёздами нервный Мандельштам «цапает холодными лапками» ладонь юной поэтессы, Пастернак затаился в переделкинских кустах, толстовский дуб мечтает подружить Блюхера с Тухачевским, заключённые играют в прятки на выживание в критском лабиринте, разумный кот Хлебников, стоя на одной ноге, созерцает объективный мир, Ленин — гриб невероятно крупная белка. И среди этого бедлама и зоопарка, в пучине Москвы или на магаданской каторге, в мире говорящих фамилий — множественных Полухарьевых, Сракиных, Стройло и Слабопетуховских - лица главных героев сияют почти невыносимой целлулоидной красой — так, видимо, и положено супергероям, чья сверхспособность — оставаться собой, не поддаваясь гипнозу упырей.

Два. Вообще история семейства советских аристократов Градовых, сохраняющих свой серебряноборский заповедник духа — с Шопеном, хлопотливой прислугой, большими добрыми собаками, домашними прозвищами и пирогами - последний оплот светлых сил на фоне «лепрозорной столицы», московского Мордора, мордоворотства, подлости и тотального людоедства, может показаться страшнейшей пошлятиной. И это я сейчас совсем не про то, что так возмущает наименее отчаянных домохозяек: почему это все поголовно — интеллигенты и пролетарии, хирурги и поэты, маршалы и зэки, марксисты и имажинисты, троцкисты и мотоциклисты, физики и лирики, сотрудники гпу и агенты гру, ситхи и джедаи - трахаются безостановочно и самозабвенно, по поводу и без, в горе и в радости, порывисто соединяясь в произвольном порядке с 25 по 53 год включительно? И что за массовая копрофемия в сочетании с синдромом Туретта с ними со всеми приключилась? Неужели других слов для именования процесса не нашлось в русском языке, а только самые срамные и скоромные? С этим-то как раз, с сексом в СССР и с СССР, как с базовой (и, пожалуй что, единственной) метафорой эпопеи, всё в порядке. Она раз за разом доказывает свою состоятельность: кто-то млеет, воображая себя «жертвой пролетарского насилия, трофеем класса победителя», кто-то беззаветно любит свою партию со всеми её органами, кому-то доставляет садистическое удовольствие наблюдать, как кривляются беспомощные человечки, заподозренные в «грязнейшем сифилисе» — гос. измене, кто-то метко подмечает «как нас всех употребили!», лучшие безоглядно предаются любой свободной «любви» в противовес насильственной, той что без мягкого знака. Ну и слов — побудем хоть пару минут честными — действительно других нету, все эвфемизмы гораздо пошлее, чем слово «е..бать»: самое пошлое в нём - точечки. Так, может, понятнее будет: пошлость — это когда ногти аккуратно выкрашены в бледно-розовый а колготки непременно «телесные» (ну не бывает телес такого цвета!) В подобном Аксёнова не упрекнёшь, но это и не исчерпывающее определение пошлости. Пошлость — это когда Берия может всячески уестествлять парикмахершу с пролетарской мордашкой, а на Градовскую принцессу Ёлку его сморщенный елдак, видите ли, не поднимается, хочется, да не можется — и охраняет её вовсе не то, что она дочь поэтессы, внучка академика, племянница легендарного полководца (никого это не охраняет), а вот эти самые Шопен с пирогами, истинные нефальшивые ценности, которые крысам не по зубам. Деление на быдло, по природе своей не способное на благородство духа, и белую кость, которой этот дух имманентен, — это пошлость, белогвардейское чистоплюйство — пошлость. Впрочем, давать определения пошлости — апофеоз пошлости.

“Как часто желание отстоять и повсеместно утвердить хороший вкус доводит людей до ожесточения/Но если вспомнить, что культура многовнутрисоставозависима, как экологическая среда, окружение/То cтремление отстрелять дурной вкус как волка/Весьма опасная склонность, если мыслить культуру не на день-два, а надолго/В этом деле опаснее всего чистые и возвышенные порывы и чувства/Я уж не говорю о тенденции вообще отстреливать культуру и искусство» Д. А. Пригов (конец)

А в Москве, чего уж, живите… говорят, опять похорошела.

Животная ненависть к "историческим неточностям", вкупе с "было же хорошее!" относительно к сталинскому времени, которые сопровождают эту сагу, заставляли меня раз за разом включать читалку - "Видно, что хорошие сапоги, надо брать". Такая же истерия (хотя, скорее всего, вы о ней и не в курсе) существует и вокруг фильма "Гражданин Х". Заметьте, не вокруг клюквенного "Малыша 44", где Советский Союз представлен только тупой грозной силой, действующей против своих интересов (сколько мгб-шники будут защищать власть, которая не даёт им расследовать гибель собственных детей? В стране со шпиономанией не признают наличие убийств?). А именно на несчастного "Гражданина", где та же история Чикатило снята по документальной, а не художественной книге. "Ружья там не той системы!", "петлички не те!"... Найти мелочи, придраться, потому что в основе правдивая история о том, как из-за нежелания признавать свою беспомощность, как не то из-за преступной халатности, не то и-за подковёрных интриг была неверно проведена медицинская экспертиза, после которой Чикатило выпустили после первого ареста. Сотни детских жизней ради чьих-то карьер. Зло проистекает из глубочайшего равнодушия и никакое выдуманное зло не сравнится с равнодушием, которое проходит с неотвратимостью Жнеца.

Но первые главы саги вызвали моё глубокое разочарование. Дам в качестве определения прилагательное, которое почерпнула оттуда же: душное. Душное повествование. Дурацкие уменьшительные суффиксы, похахатывания в авторской речи, действие, вышедшее из фанфика, в котором пытались изобразить дешёвую опереттку. Эта деланная разухабистость стиля так свойственная пожилым мужчинам, которые давно забыли, как именно надо изображать молодых, а потому все они, петушащиеся перед бабами, начинают напоминать артистов из одного и того же провинциального погорелого театра. Именно стиль отвращал меня и от сюжета. В Серебряном бору есть дом потомственного русского врача Градова, в котором трое детей, каждый из которых решил пойти своим путём, предлагаемым новой советской родиной. Так как хронотип романа очень жёстко завязан на Сталине и охватывает период с момента его пришествия к власти до последнего дрыганья носками сапог на ковре собственного кабинета, то три ребёнка Градовых должны представлять все те варианты политической жизни, которую предоставляли москвичам двадцатые: старший Никита - военный, прошедший Гражданскую войну, и до сих пор погружённый во флэшбеки о том, как предал мятеж в Кронштадте, средний Кирилл - убеждённый аскет-марксист и младшая Нинка - взбалмошная троцкиста.

Не только сам Градов с его козлиной бородкой напоминал мне Чехова, так и эта компания молодых экспериментаторов отчётливо несла с собой "чайковский" дух: самая ненавидимая мною пьеса Чехова. До кучи нарисовались дальние грузинские родственники, а Мэри - грузинская супруга Градова, которая большую часть жизни прожила в Москве - стала употреблять в речи "Вах!". Вот уж интересно: как в интеллигентной семье не образовалось ни у кого этого общего интеллигентского снобизма к образованию, как им не захотелось попробовать новых, странных философских идей? "Нет уж", - бормотала я, - "видимо, я на дух не переношу соединение семейной сантабарбары и политической обстановки. Вне зависимости от того, насколько взгляды автора совпадают с моими". Я ещё отмечала частью сознания красоту и действительно хороший вкус в эпизоде с совой, которая является реинкарнацией Тохтамыша, но считала, что хороший вкус - лишний пункт обвинения автору, если есть вкус, то незачем юзать стиль "индийского кино"...

И вдруг всё закончилось. Внезапно. Уже с момента первых арестов автор сменил стиль. И вдруг один эпизод полностью поменял моё отношение к роману. Жена Кирилла Градова Циля Розенблюм, абсолютно чокнутая на весь свой неряшливый организм марксистка, должна отречься от арестованного мужа. Ну да, лениво думаю, эпизод покажет, как в те годы отрекались... подавленный зевок. И вдруг она кричит, чтобы её арестовывали вместе с мужем. И это не бравада, не попытка автора показать "вот в те времена", а именно конфликт в душе женщины, у которой идеология столкнулась с реальностью, и её попытки всё ещё держаться за давно прогнившие, но такие близкие ей идеи...

С этого момента книга становится прекрасной. Уходят в прошлое похахатывания. Постепенно появляется много мата. Но он не мешает, он вплетается в повествование.

Потрясающее событие, но книга, которая писалась "как срез" или "как иллюстрация" вдруг зажила своей жизнью. Да, писатель ещё гонит персонажей по твёрдой канве сюжета, выступая той самой непреодолимой силой Молоха, олицетворением которого является Сталин. Но персонажи уже зажили, они уже стали непредсказуемыми. Я уже не могу, позёвывая, предсказывать каждую отсылку, назначение каждого эпизода - разветвлённую семью Градовых сталкивает с тем или иным эпизодом в том хаотичном порядке, который характеризует реальную жизнь, которая тоже всего-навсего замысел, но гораздо более высокого порядка. А с живыми героями, чью реакцию не предсказать, ничто не может быть агиткой, оно становится высококлассным художественным произведением.

Я не могу поставить оценки выше, так как начало действительно ОЧЕНЬ плохо, как бы ни пытались его искупить все другие части. Но мой анализ относится к этой книге только с момента, как она перестала быть бразильским сериалом и стала книгой.

Самым лучшим у Аксёнова является то, что в его книге нет плохих. Да, разумеется, плох Сталин и всё Политбюро - кровавые урки, пришедшие к власти. Но автор молчит. Это мысли его персонажей, но не слова автора. Он даёт мысли самого Сталина или Берии - их собственные оправдания самих себя. И Градовы - это не ангелы во плоти. Когда речь ведётся от власовца, ему даётся жизнь лишь слегка погрубее, но по сравнению с тем, что делал на войне "положительный" Борис IV, чьи преступления хуже - его или пришедшего в ужас от массового расстрела Митеньки? Есть что-то грубее, есть что-то "повыше", но всё это укладывается в парадигму "выжить в новых условиях". Всюду жизнь.

Это и есть смысл всей саги. Человек привыкает ко всему. Нечто есть в человеческих существах тараканье, уменье приспособиться. Женщина бросает вызов системе ради спасения дочери, её сажают в казематы, проходят часы и простой поход в сортир приносит облегчение, снижает накал. Люди.

Эта книга прекрасна не тем, что она даёт ответы, а что задаёт вопросы. В словах "наш дракон победил ихнего, ещё более злобного дракона" важнее слово "наш" или всё-таки "дракон"? Почему в слове "патриотизм" мы забыли слово "патрио" - отцы, а считаем патриотизмом любовь к быстро сменяющимся правителям? Почему, когда нам обещают утопию, мы не только верим, но и не предъявляем требования, когда нам не дают обещанного?

К живым персонажам испытываешь живые эмоции. И эта попытка приспособиться, жить как при внезапном торнадо, который может унести жизни, разделяется между персонажем и читателем. Власть является стихией - хаотичной и непознаваемой по своей сути. Как странно, что войны, воровство, все преступления власти происходят просто из-за того, что власть обязана только одно, что редко выполняет - обеспечить подчинённым людям возможность доступа к главным потребностям - еде, сексу, жилью, воспитанию потомства. Этот отстранённый тон книги постоянно заставлял смотреть с высоты, смотреть не только на персонажей, но и на всех людей разом, которые играют перед собой в игру, которые пытаются смириться, приспособиться к власти-стихии.

Всюду жизнь. В траве и на деревьях. На Магадане и улице Горького. Снова, снова выстроить нечто, что соответствует понятию нормы - не важно, происходит это в идиллическом Серебряном бору, на войне или в лагерях. И даже в абсурдистских вставках "Антракта" тоже жизнь. Быть может, абсурд как раз именно в "реалистических" частях, именно в желании людей выжить или увлечься отвлечёнными идеями, забывая о насущных человеческих склонностях, а нормой является ночной разговор на Красной площади между Сталиным и слоном, призывающим его покаяться.

Чувство, что я нырнула в воду не зная броду. А вернее, начала читать условно историческую сагу не зная истории. Так уж сложилось. В школе я учила история Казахстана. Период СССР у нас преподавался очень поверхностно и только те его моменты, которые как-то повлияли на жизнь Казахстана.

Сага начинается в 1925 году. Читателя знакомят с семьёй Градовых - образцовая дружная семья, я бы даже сказала, эталон тёплой семейной жизни. И по ходу сюжета, от главы к главе, мы наблюдаем, как эта семья живёт. На них обрушиваются все возможные беды, которые можно приписать России 20-х - 50-х годов. При чём, Вторая Мировая Война среди этих бед не самое страшное событие в их судьбе, хоть ей и посвящена целиком вторая книга. Намного жёстче с семьёй Градовых обошлась собственная страна - на себе они узнали и Сталинские репрессии, допросы, тюрьмы ГУЛАГов, вкусили всю несправедливость власти коммунистов. И всё это с таким посылом: "Вот, они были такими хорошими, чудесными, правильными, а их оклеветали, разбили, погубили. Но, не смотря ни на что..."

Читать было тяжело. Аксенов сильно сгущает краски и наводит тоску. Возможно, всё, что описывается в трилогии и имело место быть, но я не верю, что всё было настолько беспросветно. В любое время есть свои плюсы и минусы - на чью-то долю достаётся больше, на кого-то меньше. Здесь же сюжет саги полностью сосредоточился на плохом. Местами читать было просто противно. Когда у автора идёт такая фиксация (с закосом практически в антиутопию), то о какой исторической достоверности может идти речь?

Кстати, пока читала Аксенова, у меня возникло чувство, что историю Казахстана в составе СССР тоже он писал, только без лирики и подробностей. Мы в школе учили казахских великих поэтов, писателей, радеющих за народ, деятелей культуры и политики, которых подвергли репрессиям, забрали в лагеря или просто расстреляли. Заучивали, сколько гектаров земли советская власть забрала у казахов. И плевать, что на этой земле сеяли пшеницу, кукурузу, и выращивали другие культурные растения. В Казахстане даже сейчас шаг за город - один пустырь вокруг. И только в самом последних параграфах, в "материалах для самостоятельного изучения" было написано о строительстве школ, о женском образовании и всеобщей грамотности, о строительстве городов (до СССР Казахстан был страной кочевников), развитии торговли, открытии кинотеатров, и о многом другом. Зато про весь негатив мы должны были знать, как дважды два.

И книги Аксенова мне сильно напомнили эту нашу школьную программу - однобокая подача событий, с концентрацией на чёрном цвете. Только намного-намного грязнее. Если в первой книге ещё были какие-то положительные моенты, вроде нэпа, то третья часть скатилась в лихие 90-е, где большая часть событий происходит в лагерях - и показана самая грязная сторона этой жизни. Одно описание сцены у Берии - полный кошмар (поэтичное описание трусиков, пахнущих какашечкой). Если брать все события книги на веру, то... как кто-то вообще жив остался? И почему поколение наших бабушек так скучают по периоду СССР?

Повезло, что у меня были учителя, привившие нам критическое мышление. Даже не все учебники по истории можно считать истиной в последней инстанции, что уж говорить об исторической семейной саге. Спрашивается, какая цель была у этой истории? Наслаждение от её прочтения можно получить только очень специфическое. Об исторической достоверности даже заговаривать уже не буду. Показать читателю как плохо жилось в СССР? У тех, кто жил тогда и у кого жили в то время родители уже есть своё мнение. А для более молодой аудитории книга явно не предназначена. Мне, к примеру, многие сокращения, аббревиатуры и просто устаревшие слова приходилось смотреть в интернете. Сильно не хватало сносок и пояснений.

Глава первая, эмоциональная
Вы слышите, грохочут сапоги...
Нет.
Широка страна моя родная...
Тоже нет.
Ненависть бушевала в его груди и выплескивалась наружу, образуя темную лужицу у ног...
Снова мимо. Ладно, побоку пафосные вступления.

Я иду по улице Москвы, возвращаясь ночью с работы домой. На этом месте в 30-е годы ХХ века еще рос лес. Что в этом лесу могло происходить: белые били красных или красные белых, стояла зенитка, сбивающая немецкие бомбардировщики, там стреляли в спину и предавали неважно кого и как, вон под тем дубом расстреливали мнимого предателя, все это могло быть, а могло и не быть, совершенно не важно. Земля впитала всю кровь человеческую. Гораздо хуже для исторической части Москвы, там брусчатка и асфальт, кровь могла (уместно ли прошедшее время?) течь потоками. Но и ее убирают всегда, возможно, даже образцовая артель дворников имени Л.П. Берии. И я иду по улице и ни о чем этом не хочу думать. Я больше не желаю верить в историю, людей и справедливость. Террор, убийства, попранные святыни, всеобщий страх – безразлично. Я иду по улице, я спокоен, вокруг меня современная Москва XXI века, и мне безразлична ее история, и кто был прав, кто виноват. Все равно все умерли, и новое поколение идет по пути смерти, не приходя в сознание.

Я вру. Звучит по-детски. Я лгу. Так лучше. Я ни хрена не спокоен. Аксенов вызвал у меня эмоции: злость, ненависть, но больше всего отвращение. Главным образом, они возникли благодаря его литературному таланту, умению написать героев так хорошо, что им сопереживаешь, ощущаешь сопричастность. И когда хорошего человека тащат в подвал Лубянки, или когда ему там ломают пальцы, с целью выбить признание. Или когда девушку-подростка насилует старик. Эмоции есть. Тогда хочется убить автора, он это заслуживает. И неважно, пишет он правду или ложь.

Почему же сразу не признаться в эмоциях, к чему твердить «я спокоен, я иду по улице»? Все очевидно, я тоже человек, мне хочется иногда быть сопричастным к людям. А люди лгут, постоянно, во всем. Ложь. Она начинается в обычных самых бытовых отношениях между людьми, в которых почти все состоит из обмана и самообмана, и по спирали развивается дальше – в политику, историю, культуру. Ложь как основа цивилизации. Ложь противоречит фактам? Тем хуже для фактов. А я люблю правду, но буду лгать, потому что у меня эмоции, а значит без обмана никуда.

Градов – плохой хирург, он сделал множество открытий, но не сделал самое важное, как избавиться от эмоций. Четыре поколения врачей служили людям, видели в них что-то хорошее, даже пальпируя кишечник тирана. Перед нами семейная сага, десятилетия жизни одной семьи: после революции, в период сталинских чисток, во Вторую Мировую и немного после. Членам семьи сильно досталось, хотя и меньше, чем могло бы. И все время их поддерживали эмоциональные родственные связи. Заставляли терпеть и сражаться, выживать и размножаться. И это на фоне доносов, предательств, пыток и лагерей, дезертирств, насилия, еще насилия, и еще. И можно бездумно вообразить, что эмоциональные семейные связи – это хорошо. Но я этому не верю.

Хотя бы потому, что нас в этом убеждает автор, как он убеждает и во многом другом. А он давит на эмоции, заставляет принять какую-то позицию, выбрать какую-то сторону. А я не буду. Не буду и все тут! Согласен на эмоции, но не на позицию. Я не за Сталина, не против. Отстаньте от меня со своей кровавой историей. Не сумели все уничтожить, сами виноваты. Я не мизантроп, я люблю людей. Они так смешно суетятся (и я с ними вместе). Но порой им так не хватает хорошего ядерного взрыва. Всеобщее уничтожение, как лекарство против страха, ненависти и лжи. Это массовый подход (чисто гипотетический, если что, ни к чему не призываю). Есть и индивидуальный, о нем я писать не буду. Все вопрос веры и эмоций. Веришь тому, что описал автор? Есть эмоции из-за несправедливого мира? Иди и что-нибудь поменяй. Бесполезно, правда? Тогда убейся об стену всеобщей лжи или пробей ее головой, чтобы оказаться в соседней камере, а лучше молчи, будь сам в себе, не пытайся избавиться от этого мира, не пиши антисоветских книжек на 1000 страниц, не организовывай клуба неисправимых оптимистов для апатридов. Отрасти себе хитиновую броню и хитиновый же рог. Будь жуком, который ни хрена не помнит, ни хрена не понимает. Понимание (точнее иллюзия понимания) – это зло, эмоции – это зло. Даже стихи ужасны, независимо это «нет в России даже дорогих могил» или «тучи в голубом». Выжечь все каленым железом, удалить хирургическим скальпелем. Обыкновенные люди – избыточны.

Антракт I. Из личного одного читателя

Антракт II. Судьба жука
Жук не верит в реинкарнацию. Он вообще животное тупое и на сложные размышления не способен. Чего он может: ползать, тереться рогом, жевать листики. А все мысли и сложные эмоции – это для людей. А жаль. Сидел бы сейчас в теплой квартире и пил чай. Но нет. Выполз (не скажем откуда) на февральский снег и сдох. Туда ему и дорога. Нет жука – нет проблемы.

Глава вторая, короткая
Поменялся ли мир, от того, что я прочел «Московскую сагу»? Однозначно, нет. Поменялся ли я? Вряд ли. Узнал что-то новое? Очень немного. Рациональные критерии при оценке значимости книги не работают. Опять надо вовлекать эмоции. Но эмоции закончились, их не так много и было, как мне захотелось представить (я опять лгал). Не верьте, читатель, ни мне, ни моим словам. А то еще вовлечетесь эмоционально во что-нибудь, оно вам надо?

Вот вам факты: жук сдох, в Вавилоне полночь, на Западном фронте без перемен. Интерпретации не подразумеваются.

«Мы все – го-вно... Никто из тех, кого я знаю, и я сам в первую очередь, не стоят и одного колеса старого «хорьха», хоть он и служил эсэсовцам».
(Борис IV Градов)

«Коллеги» - с этой повести когда-то началось моё знакомство с автором. В меру патриотическое и восторженное произведение, в котором главные герои, они же молодые врачи, мечтают приносить пользу Родине и народу, произносят чуть пафосные речи о долге и самопожертвовании.
И вот «Московская сага». Неужели её рассказывает тот самый Аксёнов? Боль, горечь, злость, щедро замешанные на матерных словах, резче и убедительней свидетельствуют о произошедших в писателе переменах, чем поредевшие волосы и морщины. О том советском писательском оптимизме, о социалистическом апофеозе, который был не чужд молодому автору, Василий Павлович говорит теперь с сарказмом и сожалением.

«Московская сага» - трилогия: три эпохи, три поколения и три таких разных книги. Как будто революция привела в действие адскую машину, разрушительное действие которой нарастало - запугивая, калеча, убивая. Изменяется манера повествования: речь из интеллигентной постепенно переходит в более едкую и грубую, пересыпанную бранными словами. Чувствуется всеместная перемена настроения, перемещающаяся на отдельных героев. Заброшенность и одичание водворяется на дачах и в квартирах...
Снижается и моя личная оценка от 5 баллов, которые хотелось уверенно поставить первой книге, к 4 - в третьей.

Об общем положении и настрое страны можно судить по отдельно взятой даче - серебряноборской крепости: о чём говорят или молчат, что играют и поют, спят ли обитатели дома или страдают бессонницей, доносятся из окон весёлые голоса или беззвучно мелькают тёмные тени, друзья приезжают проведать или подозрительные типы следят-наблюдают, бродя за забором...

В первой части мы знакомимся со счастливой семьёй Градовых. На даче в Серебряном Бору регулярно принимают гостей - слышна музыка, смех, шутки, танцы... Борис Никитич, профессор Первого медицинского института, один из лучших хирургов Москвы и его жена Мэри Вахтанговна, когда-то кончавшая консерваторию по классу фортепиано, гордятся своими детьми.
Аксёнов применил удачный приём, разбросав Никиту, Кирилла, Нину по разным политическим лагерям, подведя читателя к горьким выводам: в мясорубку 30-40-х мог попасть каждый.
Постепенно дача пустеет: репрессии, война, лагеря выхватывают её обитателей...
В третьей части Борис IV распивает и слушает музыку в иных местах: подвальчиках, барах, ресторанах. Аксёнов воссоздаёт целую карту подобных заведений столицы с подробностями: что подают, что наливают, что поют. Публика тоже попадает в кадр.

О публике, а точнее, об исторических лицах «Московской саги» нужно сказать отдельно. Перечисляя фамилии руководящего состава, военных, писателей, многочисленных деятелей культуры и спорта, Аксёнов усиливает достоверность романа. Подкрепляют её Антракты - выдержки из отечественной и зарубежной прессы того времени. В правдивости автора не сомневаешься.
Признаюсь, что долго пыталась вычислить кто же скрывается за личностью Никиты Градова, проштудировав биографии всех маршалов ВОВ. Герои саги настолько живые и настоящие, что относишься к ним, как к реально живущим и существующим (жившим и существовавшим). Среди представителей трёх поколений Градовых, несмотря на симпатии, не выбрать идеального персонажа. Как в реальной жизни все мы не без изъяна и недостатков, все ошибаемся и совершаем опрометчивые поступки, так и в романе Аксёнова можно наблюдать за взлётами и падениями героев, их страхами и постыдным умалчиванием, изменами и предательством...
Но есть такие, которых особенно жаль при всей их внешней нелицеприятности. Для меня это Цецилия Наумовна Розенблюм. Незавидный вид верной партийки (траченные сединою рыжие космы, пудовые груди, тонкие ноги), затрапезное одеяние, неряшливость вкупе с высокопарными речами и революционными лозунгами не могут создать положительного впечатления. Это неказистое подобие женщины принадлежало к тому типу людей, что не замечают деталей, живя в мире основных идей.
Но стоило отталкивающему внешнему облику проявить внутренние чувства - истинную любовь, надежду, веру - и перед читателем раскрылась невиданная красота и сила души.
Именно страницы, повествующие о Цецилии Розенблюм, закапаны пролитыми над книгой слезами...

Пара слов о реинкарнациях. Чем публика занимается в антракте - её личное дело. Можно прессу почитать, можно задуматься о перевоплощениях. Если газетные выдержки придают саге толику достоверности и историчности, то зоопарк с белками, слонами, совами, жабами и другой живностью чуть озадачивал. О чём это Аксёнов? Возможно, причина кроется в моей излишней практичности и приземлённости, но знакомство с представителями московской фауны, оценить не сумела. Лишь кот профессора Гординера, нареченный Велимиром, любящий стоять на одной ноге, затронул моё сердце истой кошатницы. Я простила ему привычку лизать профессорскую пятку во время совокуплений с Оксаной и хлебниковскую заумь...
Антракт.

Избранное.
Фраза книги: «От пропаганды и бреховины нигде не спрячешься»
Слово книги: Крангдадигкайт (на языке буров: кобру нельзя победить, не сунув ее башку в темный мешок)
Песня книги: "Тучи в голубом"
Фамилия книги: Грундзискаускас Стасис Альгердасович
Поговорка книги: Гони кота на мыло
Реинкарнация книги: Ульянов-Ленин-Белк
Библейское: «Претерпевший же до конца спасется»

Пожалуй, отпишусь тут сразу по двум книгам трилогии, дабы не растерять столь ценные эмоции к моменту написания мега-отчета о прочитанном ))
Когда-то давным-давно я краем глаза посмотрела сериал, снятый по этой трилогии и с тех пор испытывала стойкое желание добраться до книги. Как это ни странно, но если бы не ДП, я бы еще очень долго прожила с этим стойким желанием. И это как раз то случай, когда ожидание приносит большее удовлетворение, чем его исполнение.
О личности автора мне известно довольно много, поэтому я была готова к тому, что под обложкой скрываются антисоветчина в общем и ненависть к сталинскому режиму - в частности. Ожидаемо это было потому, что семья автора в полной мере ощутила все прелести мясорубки репрессий - его родители были осуждены и раскиданы по лагерям, сам он до 16 лет воспитывался то в детском доме, то у родственников отца и лишь в 16 лет смог воссоединиться с матерью, да и то в солнечном Магадане. Эта история многим известна по книге Е.Гинзбург "Крутой маршрут". И, если мать действительно по-настоящему талантливая советская писательница, то сын оказался посредственностью. По крайней мере, если судить по Московской саге.
Роман претендует на некоторую историческую достоверность, хотя бы потому, что в его основе лежит реальная историческая эпоха и он изобилует не менее реальными известными фамилиями. Вот здесь-то и возникает первое недоумение - автор выдает слухи и сплетни в виде свершившихся фактов, причем делает это довольно неуклюже, потому что даже такой дилетант, как я, видит эти неровные клочки белых ниток. Фрунзе у него сознательно убили врачи во время операции, что на сегодняшний день пока еще находится в плоскости предположений. Блюхера арестовали, вызвав из Хабаровска в Москву, а не на даче у моря, как это было не самом деле. Убийство (отравление) Бехтерева тоже преподнесено как вполне доказанный факт, хотя это тоже спорный момент, в конце концов ему было уже за 70. Про Серго Орджоникидзе говорится о пулевом ранении в голову, но в реальности это было пулевое ранение в сердце. Непонятно, зачем автор сознательно пренебрегает общеизвестными фактами в угоду слухам и сплетням. Подобные "мелочи" сразу же вызывают резкое недоверие и портят общее восприятие от книги.
Семья Градовых. Тут тоже все сложно. Создается впечатление, что автор их наказывает за то, чего он был лишен - большая дружная семья, благополучная не только внешне. Женщин он делает шлюхами, мужчинам мстит иначе, но обдать грязью постарался всех.
Кстати, невозможно не обратить внимание, что ни один значимый персонаж книги не прописан детально. Автору лень раскрывать их характеры, показывать их развитие и внутренние переживания. Ему это неинтересно! Намного важнее, кто с кем трахнулся, когда и где. Вообще в этой книге поразительно много внимания уделяется сексу. Четко видно, что все написанное рассчитано больше на западные издательства беллетристики, где книга - не книга, если кто-то кому-то не впендюрит. Учитывая то, что к моменту написания сего опуса господин Аксенов уже почти 10 лет проживал за рубежом, это неудивительно.
Ладно, оставим всех этих людей и поговорим о главном. О самой ненавидимой в семье автора личности - Сталине. Казалось бы, здесь есть, где разгуляться! Пиши - не хочу, но нет же. Фигура Сталина маячит какой-то мрачной тенью на заднем фоне, а фантазии автора хватило только на то, чтобы наградить того десятидневным запором и с упоением описать процедуру дефекации с врачебной помощью. Как-то так мелко и по-детски, что кроме недоумения, эта сцена не вызывает ничего.
Аресты. Страх. Это по-настоящему жутко - напуган каждый житель огромной страны. Люди уже понимают, что завтра могут арестовать любого, что все эти собрания-осуждения, спокойный образ жизни и прочие способы обезопасить себя не работают вообще. И тот ужас, когда беда приходит именно в твой дом... Это тоже можно было преподнести так, чтоб до мурашек! Но нет. Мы читаем то главу от имени собаки, то арест глазами белки, то горе фикуса, гибнущего в пожаре. Какой-то треш, чесслово!
Также хочется обратить внимание и на время написания книги. То ли Аксенову не давали покоя лавры более известных писателей-диссидентов, но в 90-х годах подобным чтивом уже было никого не удивить. Тогда вопрос - для чего это все? Исторической ценности, как выяснилось, книга не имеет. Художественная же ее ценность тоже весьма сомнительна, так как язык написанного несколько тяжеловесен и содержит изрядное количество ненормативной лексики, местами употребляемой весьма неуместно. Вторая книга вообще отличается появлением мата в авторской речи, что уже вообще моветон. Ощущение, что текст создавался исключительно для читателей-маргиналов, которые просто не в состоянии понять другую форму изложения информации. Кстати, регресс автора виден в этой трилогии невооруженным глазом. Такое впечатление, что с каждой написанной строчкой у автора прогрессирует некое заболевание, потому что каждая последующая книга грязнее и противнее предыдущей. Мне уже страшно читать третью часть, но деваться некуда, пошла...

Прочитана "Московская сага", одно из увлекательнейших открытий года. По степени погружения в жизнь героев эта трилогия сравнима разве что с сагой Мартина. Кстати, как и "ПиЛ" - столь же полнокровна, богата героями разного колибра и достоинства, и - нарочито мужская. Вот можно сразу и рассказать об этой маскулинности, а нередко и мужланстве прозы Аксенова: плотная, жесткая, пропитанная сексом и жестокостью - неотъемлемыми атрибутами мужского восприятия. Минимум полутонов и переливов, неуловимых подспудных мотивов и намёков - если есть у события причина, то автор укажет на неё прямо и без экивоков. Однако это вовсе не значит, что романам саги не хватает психологизма - его тут через край. Но это психологизм не того плана, что у, скажем, Мёрдок, где каждый герой раскопает в себе такое, что станет больше похож на разложивший на атомы бардак. Нет, это психологизм предельно четкий и практический. Например, если, скажем, какому-то мальчику, чтобы обрести часть своей мужской сути нужно для начала найти свою потерянную мамочку, то автор прямо об этом напишет - опишет как он скучал, переживал о ней; как потом устроил себе два романа с "мамочками", обрел все искомое и наконец спокойно пошел дальше, к истинно мужской любви - с заботой и нежностью. И так у каждого из героев: мотив - действие. Все просто. По-мужски.

Кстати можно и о героях сказать пару слов. Главные герои саги: врачи, поэты, художники, писатели, вообщем - интеллигенция. Прихотью судьбы, а точнее - автора, в сюжет вплетается судьба крестьянского ребёнка. Но именно этот герой (кроме, конечно власть предержащих) окажется самым обиженным автором - о судьбе его повествовать не буду, дабы не приоткрыть тайны для не читавших, но скажем прямо - автор ему не симпатизировал.
Кстати, явную антипатию у автора похоже вызывает и женский пол: мало кто из главных героинь может похвастать сколькими-то моральными качествами, кроме хозяйки Мэри. Не хотелось бы злословить, но похоже у автора по женской части были сплошные огорчения, иных причин для такого ненавистнического образа женщины я не вижу.
Больше чем крестьян-работяг и женщин автор ненавидит только НКВД и ЦК. Самые отвратительные эпитеты, которыми можно наградить описываемого персонажа - все тщательно распределены между вождями и всякими чекистами и гэбистами. Самые омерзительные сцены - тоже с их участием. Что ж, творческий замысел автора имеет право на существование и уважение, но подозреваю что он мог и маху дать где-то. Впрочем, не мне, абсолютно безграмотной в советской истории, судить об этом. Я внимала открыв рот и теперь, боюсь, всё происходившее в Союзе в те годы буду воспринимать исключительно по-аксёновски.

В романе совершенно потрясающая, живая Грузия. Буквально в этом году мне посчастливилось побывать в этом богатом краю и я в него бесповоротно влюблена. Очевидно, тоже произошло и с автором.
Кстати в этой связи совершенно непонятно, почему, несмотря на название "Московская сага" он совершенно не дает образа Москвы? Серебряный бор - живо, квартира маршала Градова - как наяву, а самой Москвы - нет! Вот это странно.

Кстати, о Серебряном бору: ошеломительная нежность захлестывает при описании семейственности, уюта и тепла гнезда Градовых. Такая сплоченность, родимость, близость и доверие, что невольно удивляешься - а не иллюзия ли, не рай ли созданный воображением? Разве так бывает?

И закругляясь скажу, что это лишь заметки на полях прочтения и обсуждения с Arlett , а от книг - всех трёх - просто захватывает дух!

- Привет, Юр! Не отвлекаю? Помнишь, ты мне настойчиво советовал почитать Московскую сагу? Я готова обсудить. Как насчет вечера пятницы? Приезжайте к нам, с нас банька-шашлыки-раки, с вас пиво нам и сладости детям. Договорились? Тогда до встречи, жду.

-Уф, сестренка, как же я рад, что ты меня вытащила в гости! Банька лечит любую хандру! Устал, как черт. Работа, стройка задолбали, да еще и все семейство с гриппом свалилось. Баня мне сейчас - то, что доктор прописал, спасибо! Шашлыки у вас, как всегда, выше всяких похвал!

• Ну тогда плесни мне пивка и, раз уж ты один приехал и нас никто не отвлекает, давай о книге поговорим? Что-то она меня не отпускает, но не в том смысле, как ты надеешься.
• Почему?! Хорошая же книга.
• Не-а. Не знаю, что ты вкладываешь в понятие "хорошая книга", но мне она такой не показалась.
• Но в ней же вся суть того времени - репрессии, разбитые семьи, поломанные судьбы. Взгляд на войну, опять же, не самый обычный.
• Подожди, до войны в ее необычном ракурсе тоже дойдем. Давай от печки плясать. Ты что о самом авторе знаешь?
• Ну, что-то где-то читал - он из семьи, где оба родителя загремели под маховик репрессий. Детский дом, приемная семья, остатки детства на нашей с тобой колымской родине с ссыльной матерью - известной писательницей Евгенией Гинзбург...
• Во-о-от! То есть ты согласишься со мной, что в ненависти к тому времени и, в частности, к самому Сталину у него слишком много личного? Испоганенное детство, подпорченная биография. Это я к тому, что не ждала мягких формулировок и ложного патриотизма. Ты знал, что Аксенов эмигрировал из СССР, кажется, в 80-м году?
• Да, читал. Но ты же понимаешь, что с советской властью у него отношения складывались сложные? Он не любил ее, она - его. Для него смотать удочки и свалить на Запад было вполне логичным решением.
• Юр, а за что им с властью было любить друг друга? Власть прошлась катком по его семье, он по власти - своими книжками. По мне, так квиты. Только мне не кажется правильным, если взрослый мужик через всю жизнь проносит свою детскую обиду. Я не защищаю советский образ жизни, но считаю неэтичным кусать руку, которая тебя кормит. Ведь и зарплатой врача он не брезговал, и писательством зарабатывал, продолжая жить и печататься в СССР. Сталина сменил Хрущев, народ выдохнул, панический страх прошел. Откуда такая ненависть к самой стране? Ведь он ругает любую власть, он топчет любые ценности - семейные, патриотические, нравственные, в конце концов. Мне вообще кажется, что он психически нездоров.
• А почему нет? Я считаю, он имел полное право выражать свое недовольство, как и любой человек. Что толку, что НКВД разделилось на МВД и КГБ, если суть ведомства осталась прежней. Психология толпы - все молчат, и я молчу. Как я против всех? Да если бы не эти писатели-диссиденты, мы бы до сих пор считали, что живем в раю!
• А что, разве сегодняшний вечер не похож на рай? Шашлычок вот горяченький, пивко холодненькое, банька уютненькая. Ты чем-то недоволен? ) Так вот, о недовольстве. Да, конечно, каждый может выражать его в наиболее удобной ему форме. Не знаю уж, к счастью или к сожалению, но я не читала других, более ранних, произведений Аксенова. Зато знаю, что первым, кто открыто высказался на тему лагерей и происходящего там, был Солженицын. Евгения Гинзбург со своим "Крутым маршрутом" тоже оказалась в первых рядах рассказчиков. Шаламов, опять-таки. Даже Рыбаков своих "Детей Арбата" написал в начале 80-х. А Аксенов со этой Сагой тупо опоздал как минимум на десяток лет. В начале 90-х уже можно было все. Какого только шлака тогда на прилавках не было, вспомни! Нас было сложно удивить хоть чем-то. Мы уже и де Сада прочли, и ГУЛаг, и даже Интердевочку посмотрели. Но вот если говорить о способах этого самовыражения, то автор здесь использует такие же грязные методы, какими шились дела "врагов народа".
• Это ты о чем сейчас???
• Сразу скажу, что судить могу только по одному его произведению, "Московской саге", ибо, как я сказала только что, других не читала и читать уже не буду. Помнишь, как говорил герой Бодрова-младшего в фильме "Брат": "А я вот думаю, что сила в правде. У кого правда, тот сильней". И я тоже с ним согласна, как ни странно. Чувак садится писать исторический роман. Ежу понятно, что роман - это не научно-изыскательский труд, он заведомо предполагает разного рода авторские фантазии. И все же, при попытке описать отдельную эпоху на примере вымышленной семьи, автор должен всю художественную часть подчеркнуть реальными историческими фактами. А что делает Аксенов? Он слухи и сплетни подает в форме реально произошедших событий. Вспомни его описание смерти Фрунзе. Никто так и не доказал предумышленность действий врачей, но он берет за основу именно факт убийства. А Орджоникидзе? Дырка в виске. Это даже не смешно, блин! Нет же принципиальной разницы, в виске дырка (по Аксенову) или в сердце (на самом деле). И таких моментов непростительно много. Он передергивает факты, документально подтвержденные, а это сразу же рождает недоверие ко всему остальному.
• А почему ты называешь иные версии сплетнями?
• До потому, блин, что сплетня - это как раз неподтвержденная информация! Что ему стоило написать, "профессор Градов заподозрил", "ходили слухи", "остались сомнения", "шептались на кухнях" и т.п.? Но нет. Он выдает эти "иные версии" как события, реально произошедшие!
• Ладно-ладно, не кипятись. Выпей пивка холодненького, вот. Давай представим, что автор не считал своей целевой читательской аудиторией исторически подкованных читателей...
• Конечно, не считал, тут и представлять нечего! Он вообще, скорее всего, пребывал в уверенности, что эту книгу будут читать одни маргиналы, иначе как объяснить тот огромный поток мата, который изливается с ее страниц?!
• Ну и что? Можно подумать, в жизни так никто не разговаривает! Или ты сама брезгуешь крепким словцом?
• Нет, не брезгую. Более того, считаю русский мат неотделимой частью русской культуры, как это ни парадоксально звучит. Но это не значит, что я готова считать нормой нечто вроде того диалога матери с дочерью, где мать интересуется, "бал ли ее родную девочку Берия". Это нормально, по-твоему? Мать, выросшая в интеллигентной семье, где подобные обороты речи не были в ходу. Мать, пишущая стихи, работающая всю жизнь в литературе. Да просто любая любящая мать! Разве она не найдет других слов, чтобы выяснить у дочери, что с той произошло?! А мат в авторской речи? Нет, ну ладно, пусть герои матерятся, если нет других слов, но речь от автора??? Я уж молчу об общем косноязычии романа. Аксенов же ясно дает понять, что этой трилогией он замахнулся, ни много-ни мало, а аж на современную "Войну и мир" - множественные отсылки к Л.Н.Толстому, даже названия книг этой трилогии. Это ли не прямой намек на то, что он решил, Сага станет апофеозом всего его творчества? Не потому ли он ее вообще написал тогда, когда эта тема уже была обмусолена всеми и со всех сторон?
• Да где ты все это разглядела?! Какая, нафиг, "Война и мир"? Ну да, стиль не толстовский, что, по мне, так замечательно. Не хватало еще и здесь глав на французском!
• Ну да, французского не хватало, это точно. На мой взгляд, пусть хоть китайский, но не этот полузековский сленг. Ты помнишь, как Майя, девушка Бориса 4-го, разговаривала? Ща зачитаю, я тут закладочку ткнула:

Достаточно? Медсестра, не доярка, заметь. Какое-никакое образование имеется. Не самое хреновое, между прочим!

• Ир, мне кажется, что у тебя сразу сложилось негативное мнение о книге, поэтому ты уже все в ней воспринимаешь в штыки. Отключи эмоции, давай поговорим о самой сути Саги.
• Ты о семье Градовых, что ли? Боюсь, я и здесь вразнос пойду.
• А эти-то тебе чем не угодили?!
• Угодили, хорошая семья. Только вот автор, тут я в очередной раз промолчу, но уже о том, что он просто не любит своих героев, взялся писать о том, чего сам не знает. Видеть не видывал, слыхать не слыхивал. Мужик пишет об идеальной, в своем представлении, семье. Старая русская интеллигенция, третье поколение врачей, домработница, успешные дети с прекрасными своими вторыми половинками. Но так же не должно быть! Им всем нужно отомстить за свое поруганное детство! И вот уже женские представительницы семьи - шлюхи, мужики - со своей гнильцой. Дети выросли преотвратные - что родные, что усыновленные.
• Да какие шлюхи??? Какая гнильца? Ты вообще о чем? Обычная семья.
• Ага, ты еще скажи "простая советская семья"! Нина, дочь профессора, спит с каждым, на кого глаз упал, Вероника, невестка, сначала перед всеми ради поддержания тонуса задницей крутит, а после лагеря так вообще мало кому отказывает! Кирилл, профессорский средний сын, со своей будущей женой исключительно в сарае после интима любовь всей жизни обрел параллельно с потерей девственности (ага, в 28-то лет на фоне разгула молодого коммунизма)! Генерал, он же старший сын Градова, он же дальше маршал и дважды герой, тоже от первой же медсестры голову потерял после четырехлетнего воздержания, да так, что по всем фронтам за собой таскал ее, не боясь ни бога, ни черта, ни Сталина с Берией. Ёлка, профессорская внучка - бедолага, в 17 лет страдает от собственной девственности, Митя, приемыш Градовых-средних, даже перечислять лень, а Майка, невеста внука, спокойно так с первым встречным едет на юга (в начале-то 50-х!). Да Аксенов ненавидит эту семью лютой ненавистью. Она - воплощение всего того, чего он сам был лишен. Родителей раскидало по разным лагерям, с единоутробным братом разлучили, а ведь все могло быть иначе - большая крепкая интеллигентная семья с семейными чаепитиями, поездками к морю и подарками под елкой на новый год... Правдоподобности в этом тоже всем тоже мало - сам профессор продолжает консультировать самого Сталина, пока половина его семьи гниет в лагерях. Это вообще как?! Примерно так же реально, как и маршальские звезды после лагеря.
• А Рокоссовский?
• А что Рокоссовский? Он в лагере не был. Его реабилитирвали еще до войны, ты забыл?
• Разве? Что-то я запамятовал уже. Был уверен, что образ Никиты Градова списан именно с Рокоссовского.
• Ага, списан, как же! Некоторые моменты - да, но точно не лагерь. Хотя бы в Википедию загляни.

• Знаешь, сестра, слушаю тебя и удивляюсь. Как будто мы разные книги читали! Автор показывает время через призму одной семьи. О том, как люди, несмотря на свой страх, поклонялись тирану, совершенно искренне верили в его неведение о масштабах происходящего. Он показывает, как хрупко человеческое счастье, если угодно. Да и как вообще хрупок мир. И да, он открыто говорит о том, что в СССР секс был, а что не так? Я не вижу в этом ничего такого, чтобы вызывать такой поток возмущения. Ну да, жизнь - не сахар, если ты этого еще не поняла. Об этом и книга. И жизни во всем, мать ее, своем великолепии!
• Да ты о чем вообще? Мы, похоже, действительно читали разные книги! Ты говоришь о том, что должно быть в этой Саге, а я - о том, что в ней действительно есть. Сцена с запором Сталина - это вообще какой-то детский сад! Мелкая дешевая месть отцу всех времен и народов - подробное описание акта дефекации. А гомосексуальные сцены? Нет, не в лагере, хотя и там они тоже есть, а на фронте. А столь странное трактование войны? Особенно событий в Польше. Это вообще что? Да здесь вообще всю войну один маршал Градов и выиграл! Промчался по ней на бабе, дорос от генерал-полковника до маршала, нахватал звезд, все, ура, победа?
• Но и книга не о войне! Они лишь краем цепляет основной сюжет.
• Ага. Краем. Только для того, чтобы убить всех, кого надо, не более того. Да очередную порцию дерьма плеснуть на Сталина и советскую армию, ибо один только отец народов - это масштаб не тот.

• Я уже устал с тобой спорить. Ты как-то по-своему расставила акценты, чисто по-женски.
• Может, и по-женски. Но так и Аксенов не пожалел красок ни для одного женского персонажа. Может, только Мэри и оказалась у него одной-единственной нормальной бабой. Ну, так что у нас получается?
• Не у нас, у тебя.
• Ладно, пусть у меня. У меня вывод предельно прост - отстой. Как сага книга слабая, потому что в ее основе лежит чуть больше 25 лет, то есть это возраст, которым отмеряется лишь одно поколение, чего для семейной саги, как ни крути, явно мало. Как исторический роман, мы уже выяснили, это тоже очень и очень слабое произведение ввиду огромного количества неточностей, мягко говоря. Что остается? Литературная ценность? Где она? Уж не тот ли это мат или сленг, щедро присыпанный архаизмами, дабы читатель проникся духом времени. Какого времени, Юр? Это продукт 90-х годов, написанный с расчетом на покупательскую способность читателя, отсюда и бесконечные эротические всплески, как у подростка в пубертате, и некий эпатаж - вот как я все по-другому вижу! А ничего другого, ничего нового, только грубее, грязнее и злее. Мать Аксенова, Евгения Гинзбург, в своем "Крутом маршруте" тоже не о колымском иван-чае, лиственницах и шикше писала. Ты же помнишь шикшу, которую мы в детстве в колымской тайге горстями в рот запихивали? Я читала, детство вспоминала - знакомые названия, места, фамилии. Ну да ладно, не об этом. У нее книга вышла такая, которой хочется поверить, с ней сживаешься, текст льется ровным ручейком. А здесь что? Здесь повествование, сильно разорванное по времени - раз и год прошел, раз, еще пять-семь! Что такое пять-семь лет для семьи? Это срок, который проходит от рождения ребенка до его похода в первый класс. Это своего рода эпоха в отдельно взятом маленьком мирке. Текст воспринимается тяжело. Если первая часть еще как-то заставляет вжиться в события, следить за их развитием с относительным интересом, то дальше идет все только по нисходящей. Вторая книга - больше грязи, больше пошлятины, третья - вообще сплошной треш. Как будто автор обожрался какой-то дряни и пишет, пишет, пишет, будучи совершенно не в состоянии остановиться! Ему стало лень выделять диалоги, огромная часть которых тупо вписана в сплошной текст, мат уже хлещет чуть ли не сплошным потоком и грязь, больше грязи и желчи! Скажу честно, если бы не определенные обязательства, я не стала бы это дочитывать. Мне сейчас хочется еще раз в парную, под веник и в сугроб. И гори этот Аксенов со своей Московской сагой синим пламенем! У меня бывало, когда я чувствовала себя после книги грязной, но после этой, чесслово, я чувствую себя почти изнасилованной.

• Мне жаль, что ты увидела в этой книге лишь это. Я совершенно другими глазами ее читал. Спорить не буду, потому что никогда не считал это великим литературным произведением, хотя мне казалось, что тебе должно понравиться.
• Да чему тут нравиться... Я сама расстроена, потому что обманутые ожидания - это всегда досадно. Давай еще один заход в парилку, а то муж мой нас заждался уже, и потом можно и по коньячку. Что-то я разнервничалась тут...
• Не можно, а нужно. Сань, мы идем!