На берегах Невы. Романы. Рассказы. Стихотворения

Может, так выглядит ад?
Безумно люблю одну женщину, московского смуглого ангела, а по вечерам гуляю с другой, в парке.
Рассказываю ей о смуглом ангеле. Иногда мы даже падаем в снег, и делаем в нём, - «ангелов» (слышал, в одной психбольнице в Новой Зеландии, так делают детей. Очень удобно и нежно… и невинно. Санитары стоят и смотрят.. словно ангелы, в белых халатах.

Ах, вот бы такой секс был везде. Может тогда бы мне разрешили заняться сексом со смуглым ангелом? Её любимый был бы не против, более того, он бы нежно улыбался, глядя на то, как я и смуглый ангел занимаемся сексом, а потом и сам бы к нам присоединился, нежно плюхнувшись в снег.
Боже, как это прекрасно: я и смуглый ангел, просто взялись бы за руки, как лунатики на карнизе, и.. грустно улыбнувшись, упали бы в снег, спиной, в московском парке).

И разве так важно.. что я гуляю по вечерам, не с живой женщиной, а - с умершей, с призраком? С писательницей… Ириной Одоевцевой?
Страшно это: целовать одного человека, и думать о другом, но ещё более страшно — целовать умершую женщину, и думать… о живой, другой. И снова, снова… целовать её. Точнее — бежевый томик, открывая его на морозе — словно фату невесты.

Жасминовый остров, Одоевцева написала в 26 году, за два года до её известного романа - Ирина Одоевцева - Ангел смерти , о странной девочке Люка и её сестре Вере, и о влюблённости Люка — в жениха старшей сестры.
В рассказе, тоже есть две сестры, и тоже влюблённость четырнадцатилетней Мики, в жениха сестры..

И даже многие моменты в рассказе, целиком «перекочуют», как лунатики, в будущий роман, как например улитка, которая выползла на дорожку и её подобрала девочка Мика (тоже, забавное совпадение имён: в Ангеле смерти она превратится в Люка), с разбитым сердечком своим, тоже, так похожим на улитку, которую может раздавить каждый: она с милой искренностью сказала улитке, держа её на ладошке и пересаживая, как цветок, в траву: какая ты счастливая.. ты не знаешь, что значит быть — женщиной.

Улитка могла бы ответить наверное: милая.. ты не знаешь, что такое быть женщиной-улиткой! Или просто — влюблённой улиткой!
Только представьте. Улитку бросил — улит. Он спит с другой улиткой, и улитка, с разбитым сердцем, бежит от влюблённых, занимающихся сексом, на её глазах.
У людей это легко: убежал, забылся в кругу друзей, выпивке, ведёрке мороженого, путешествиях..
А каково улитке? Она может днями и ночами бежать от своего ада… но, обернётся, как Эвридика, и в ужасе увидит, что её возлюбленный улит, на расстоянии ладони от неё, страстно занимается любовью с другой.

И вот, улитка бежит снова, изо всех сил, плача и оставляя за собой след от слёз, словно след подвенечного платья в аду, она бежит неделю, две, месяц, год… поворачивается — и вскрикивает своими изумлёнными рожками, ибо спустя месяцы, её возлюбленный и другая улитка, и не переставали заниматься сексом и находятся от неё.. на расстоянии ладони.
Это ли не ад? Мне иногда кажется, что я.. улитка. Моё сердце, - улитка. Быть может память влюблённых — несчастная улитка, с навеки изумлёнными рожками? Как думаешь, смуглый ангел?

Мне иногда кажется.. что ты занимаешься любовью, со своим любимым человеком.. уже 3 года, без перерыва, как и положено фантастической женщине с какой-то таинственной планеты. И ваши стоны и поцелуи, на расстоянии ладони от меня и моих вскрикивающих в ночи — снов.. даже спустя года.
Я знаю, однажды, некий ангел, словно девочка Мика, из рассказа, возьмёт меня в свои исполинские ладошки и бережно перенесёт в травку.. в раю, но когда это будет? Когда? Где мой ангел смерти? Неужели и он, милый, преследует меня как та улитка… годами, веками?

Мне иногда кажется, что даже умерев и родившись вновь, в ином воплощении, где-нибудь в милой Японии, через 200 лет, я буду вновь и вновь слышать твои стоны, с тем, кого ты любишь, и даже если я снова умру и стану цветущей сакурой, я снова буду слышать твои милые стоны и то, как тебя целует другой.. и сакура будет тихо сходить с ума в ночи, превращаясь в русский снег, сорвавшийся с карей веточки клёна, от взлетевшего грача; сакура будет облетать куда-то к звёздам, снова и снова падая на милую травку, как бы целуя её.. может быть потому.. что ты в следующей жизни, будешь травкой в Японии?
Узнаешь ли ты меня, и мои поцелуи?

Так странно читать рассказ, многие образы которого и сюжетные ходы, позже перетекут в роман — Ангел смерти. Но прорастут там совсем иначе.
Это как влюбиться в юности, в девушку, с очаровательными каштановыми волосами и целовать её ножку, самого прелестного размера — 39, как у Моники Беллуччи, и говорить ей самые нежные слова… и потом, спустя года, уже давно с ней расставшись, к стыду своему, понять, что ты на самом деле лишь предчувствовал смуглого ангела, самую прекрасную женщину на земле, с удивительными каштановыми волосами и размером, как у Моники Беллуччи (ноги, разумеется).

И ты как бы внахлёст ретроспективности, ощущаешь жестокие муки измены… смуглому ангелу, порой даже просыпаясь от этого чувства, со слезами на глазах.
Кому скажешь, не поверят: мужчина мучается до слёз, чувством измены… к своим бывшим, которые были до смуглого ангела, но которым он говорил нежные слова, которых целовал… ещё даже не зная, что на свете есть смуглый ангел!
Теперь ты понимаешь, как безумно я тебя люблю, смуглый ангел, что даже ночи напролёт говорю о тебе, неземной, умершим женщинам, и даже.. умершим мужчинам? (Тургенев, Апдайк, Дадзай..) Нежно целуя и тех и других, их разноцветные томики: чеширское улыбчивое эхо  — гробики..

Кто знал, что рассказ будет начинаться, как милейшая история, в духе Цветаевой, или нежного Чехова, а закончится она..  словно бы дописанная Сартром? Или.. грозным ангелом.
Роман Ангел смерти, начинался удивительно: четырнадцатилетняя девочка проснулась в постели после нежных кошмаров. Постель была влажной. Рассвет осветил курсивом своим, кровь.
Первые месячные, но девочка закричала и позвала маму: подумала.. что умирает.

Кстати, тут можно было бы провести любопытную параллель с первыми месячными у девочек, и первой поллюцией у мальчиков.
Разумеется, мальчики не думают, что они умирают… хотя было бы забавно:

- Сашка, ты что такой невыспавшийся и хмурый?

• Я.. сегодня два раза умер, ночью. Мне снова снилась.. ты. Твой носик. Он искушает меня в снах, как русалка.
• Тебе точно носик мой снился?
• Точно. Я им брежу. У меня с ним.. почти мистическая связь.
• Ты как кошка, уже 9 раз умер в этом месяце.
• Как бурундук… 12.

  Помню, как после суицида, моё запястье было перевязано бинтом, я проснулся среди ночи в слезах, почти как Люка, из романа Одоевцевой — Ангел смерти.

Почему я не родился сестрёнкой смуглого ангела? Хотя у неё есть замечательная сестрёнка..
Она бы меня точно не узнала, будь я сестрёнкой. Странной ласточкой, узнала бы. Непоседой-носочком, узнала бы. А вот сестрёнкой.. идеальная «прятка»!
Я проснулся от странной рифмы двойной и нежной боли: кровоточило запястье, и от поллюции.

Мужчины знают, что когда во время ночной поллюции, от некоего нравственного стыда, ты пытаешься сдержать его, стискивая бёдра во сне, словно даже во сне ты стремишься быть верным возлюбленной и не хочешь изменять ей даже со сном, с ангелом сна, то наслаждение смешивается с какой-то матовой, лиственной болью, как в любви.
Я лежал в ночной постели, с грустью смотрел на своё запястье и думал… о том, что у моего смуглого ангела, в это же время, я это знал — тоже, месячные, у неё намокает прокладочка милая, кровью, а у меня… намокает кровью на запястье — бинт, я истекаю в ночи, любовью и душой, словно надломленный и раненый цветок, истекают душой — моё запястье, глаза, бёдра.. я бы не удивился, если бы в моей груди раскрылась дополнительная, чуточку раскосая каряя ранка и тоже бы истекала душой и любовью..

Как сейчас помню, что тогда, ночью, думаю о смуглом ангеле и её месячных, я закрыл глаза, и поцеловал окровавленный бинт на запястье: я тогда искренне думал, что Она почувствует мой поцелуй.
Смуглый ангел… может ты тогда проснулась ночью, сама не зная почему и прошептала моё имя?

Кстати, любопытный момент искривления «пространства сюжета», в романе Ангел смерти и рассказе Жасминовый остров.
В романе — Люка проснулась от того, что стала женщиной.
В рассказе, Мика проснулась от того, что ей приснился возлюбленный: жених её сестры, и в конце рассказа, чудесная и мрачная рифма с романом: Мика подходит к сестрёнке в поезде и говорит ей с грустью: что сейчас она стала.. женщиной.

Я тоже подумал сначала, что как и в романе, речь пойдёт о месячных, хотя Мика проснулась в конце рассказа уже не потому, что ей снился любимый: просто поезд её укачал и её стошнило, и она пошла помыться.
Я даже перепугался за Мику: для девочки, это был бы экзистенциальный опыт, одновременной тошноты и первых месячных.

Так не далеко и до психологической травмы.
Если бы у меня сейчас пошли месячные и началась рвота — у меня точно была бы психологическая травма. А тут.. девочка, четырнадцати лет.
Но Одоевцева изумительно всё переиграла: девочка стала женщиной.. не из-за месячных, а потому что… к ней пришло первое разочарование в любви. И в жизни. Осознание.. что любовь и жизнь, по сути — один большой мираж. Кровотечение сердца?
Она просто увидела из окна, чудесный жасминовый остров…

У каждого из нас есть такой жасминовый остров. Мы в него верим, отчаянно верим.. наперекор всему: верим в любовь, в дружбу, в бога, в человека, в истину и справедливость, в демократию… а потом, сил верить — уже нет и мы видим мир, таким, каков он есть, и этого грозного лика мира, мы не можем вынести: кто то ожесточается, кто-то умирает, кто то сходит с ума, уходит в запой искусства, а многие просто живут, как призраки-лунатики: в никуда…
Знакомо, правда?

Тут у Одоевцевой чудесный мотив чеховского Вишнёвого сада.
Только с одной поправкой: сестёр уже не три, а — две.
Сёстры рвутся уже не в Москву, а… сердца их рвутся и летят в пустоте, потому что и Москвы уже нет и России: произошла революция и «вишнёвый сад» вырублен, как и жизнь, зарублена: расстреляли отца и мать.
Одоевцева об этом не говорит, но проницательный читатель догадается об этом, по паре «штришков».

1) Мика говорит сестре, когда проснулась в слезах, что она сиротка, и ей хочется любить, хотя бы во сне: не ругай меня за любовь, я не маленькая!
2) Когда четырнадцатилетняя Мика, назначает тайное свидание жениху сестры, который даже не знает из записки, кто на него придёт, он удивляется, что это — милая девочка Мика, почти ребёнок: но разве у ребёнка не может быть взрослых чувств?
Порой у взрослых — чувства детей, как у ребёнка перед зеркалом, вырядившегося в большие туфли мамы и в её помаде, на пол лица.

Так вот, когда Мика, нежно ластилась к Робертсу, жениху сестры, (кстати, очень мило прикрываясь своим детством, словно неуязвимым и волшебным плащом, делающем её невидимкой и… чуточку — русалкой: ну посади меня на колени… меня брат так сажал всегда. Ну поцелуй меня… нет, не так, в губы. Брат меня всегда целовал в губы..) она использовала запрещённый приём: показались крылья… точнее — слёзы (женщины иногда их нежно путают, замечали? Очень мило..) и Мика сказала: моего брата больше нет.. его расстреляли большевики.

Как тут было не утешить Мику? Робертс нежно обнял четырнадцатилетнюю хитренькую русалку.
На самом деле, никакого брата у Мики не было. Но проницательный читатель, через этот обман девочки, догадается, что большевики.. всё же расстреляли — родителей, видимо.

И две сестрёнки остались одни на всём белом свете и как призраки неприкаянные, путешествуют по Европе. Денег нет, они тают: продают семейные драгоценности.
Они путешествуют по курортам. План старшей сестры: выйти замуж, и тогда жизнь наладится.
Это её «Жасминовый остров».
У Мики — другой. В детстве, ещё в России, она увидела в книге, подаренной на др, чудесную картинку бескрайнего неба и моря, и там — был прекрасный белый остров.
О нём девочка и бредила, ища этот остров, и в любви к жениху сестры, и в разговорах с улитками и снами своими.

Сестра Мики, поняла, что Робертс не женится на ней, и им нужно искать другой курорт (словно она и сестрёнка — вампиры, и им нужно срочно выйти замуж, чтобы возобновить свои крылья и жизнь).
И в этот момент в рассказе появляются новые лица. Некий Старк, со своей женой, приехавшие на курорт.
Что-то произошло в их жизни, некая тайна. Старк уже не любит свою жену, но ему приятно просыпаться с ней и смотреть на закат в окне.
Он ради неё поехал на курорт. Зачем? Поправить её здоровье? Или у неё ещё есть надежда… чисто женская, что тот, кто разлюбил, может снова полюбить, если чувства окунуть в прекрасные пейзажи?

Ах, женщины, с фантомными болями ангелов, порой верят, что могут вернуть любимого.. нежным и крылатым шелестом нового платья, новой очаровательной причёской, или просто — нежно похудев для любимого, словно вес — это тоже, часть платья, и можно скинуть к ногам любимого, как бы своё тело — как платье, сверкающим кольцом: замечали, что порой такая нежная жертва, как похудение ради любимого… да, замечали, что вес платья, порой медленно падающего с тела женщины, у постели возлюбленного, равен весу, который скидывает женщина, ради любимого?
Мне иногда кажется.. что у меня, такая же женская надежда, по отношению к тебе, мой смуглый ангел: вес сбрасывать уже бесполезно, я и так вешу 60, при довольно высоком росте: стану похож на призрака.. А призраков никто не любит.
А жизнь моя уже — призрак. Быть может она весит.. как опавший кленовый лист.

Мне кажется, что эта пара, умершая в любви, для любви, словно бы живёт на своём «Жасминовом острове», а сестрёнки и не знают об этом, мечтая о нём: они ещё не знают.. что этот цветущий остров, быть может — Ад, как Остров мёртвых на картине Бёклина. Как и жизнь, впрочем, такой же ад (но ангелы и бог, прикладывают все силы, чтобы люди не узнали об этом!).

Бёклин - Остров мёртвых.

В рассказе все узнают «тайну острова», и милая Мика, и заботливая сестра Мики — Ася, нежно откинувшаяся в постели, под ласками Старка, пока его жена расспрашивает маленькую Мику о России.
Старк предложит сестре Мики.. не сердце своё и жизнь, а — 2000 франков. Это тоже, будет пробуждением, и.. призраком проституции, который грозно нависнет над судьбами сестрёнок: ибо у них осталось последнее кольцо родителей, и жить больше не на что.

А пока что.. Мика, радостная, после поцелуя в губы, со взрослым парнем, «женихом» сестры, почти парит по ступенькам, не перепрыгивая их, через две, как ребёнок, а осторожно ступая по ним, словно она, по женски стала хрупкой в любви, и нужно беречь свою нежность и чувство.
И тут я вспомнил свои сны.
Вы помните, когда в последний раз летали во сне? Говорят, в детстве, мы летаем, когда растём. А во взрослом возрасте, иногда, когда — счастливы, когда растут наши «крылья».
Помнишь, как мы с тобой летали, мой смуглый ангел? Я не с кем не летал как с тобой.. даже в детстве.

Мне почти каждую ночь снится смуглый московский ангел. Говорю — «почти», потому что он часто мне снится в образе то травки, то сакуры, то ласточки карей, цвета её милых глаз, чуточку разного цвета. Но я это «почти» не считаю.
Я тоже летаю во сне… но как то странно. Жутко.
Я бегу за моим смуглым ангелом, которая идёт по вечернему парку, со своим любимым, нежно обнимая его… я бегу за ними, но они удаляются от меня, и я бегу быстрее, и… мои шаги бега, всё больше и больше отрываются от земли, и я всё дольше и дольше зависаю над землёй, прыгая уже на много метров, поднимаясь при каждом прыжке, над деревьями, домами, с замиранием холодеющего сердца.

Но даже так, я не могу догнать тихо и нежно идущих по московскому парку, смуглого ангела, и её возлюбленного.
И в итоге.. мои прыжки, к ней, выправляются вертикально: я больше уже прыгаю — вверх, чем в даль, и постепенно меня уносит в космос, с каждым новым прыжком, и я уже ничего не могу с этим поделать, даже притормозить, и утратив гравитацию земли, улетаю в тёмное, ледяное безмолвие космоса, так похожего на молчание между влюблёнными, я в последний раз кричу с неба, смуглому ангелу: я люблю тебя!! Люблю!!

И вижу, что она с любимым своим смотрит в небо и говорит ему, с грустной улыбкой: смотри, милый.. человек на фоне луны, в облаках. Кого-то он мне напоминает…

• Это просто воздушный детский шарик, любимая, в виде медвежонка, или худенького бурундучка.. Ребёнок выпустил, наверное, из рук.
• Луна сегодня похожа на жасминовый остров, правда?

Перечитала Одоевцеву. Как всегда при возвращении к книгам юности, были опасения — а откликнется ли душа? В первый раз это было потрясающе: 20-летняя студентка Литинститута взахлёб читала о 20-летней курсистке института «Живое слово», ученице Гумилева, о ее встречах с Мандельштамом, Блоком, Ахматовой. У них — революция, у нас — перестройка. У них — Петроград и военный коммунизм, у нас — Москва и талоны на еду. В обоих случаях — счастье и полнота бытия, упоение творчеством. Сплошные переклички, рифмы, родственные души.

Серебряный век ещё не проходили в школе, это был запретный плод. Роман о нем стал роскошным подарком. Не мемуарный монолог, а именно роман — с разговорами, живыми сценками, живыми лицами…

Душа откликнулась! Всё так же интересно. Снова все они живы и молоды. При втором прочтении — в 21-м году 21-го века о событиях 20-го года 20-го века — накладывается ещё и эта магия чисел, и груз времен, тяжесть разделяющего нас столетия.

Конечно, мифотворчество присутствует, но ничего не портит. У Одоевцевой поистине легкое дыхание! Прекрасные воспоминания о поэтах Серебряного века — наряду с воспоминаниями Цветаевой, Волошина, Евгении Герцык, Маргариты Сабашниковой.

Эх, вот зарекалась я читать мемуары, обнажающие подноготную известных личностей – слишком велик шанс в них разочароваться. Но некоторым слабостям поддаваться так приятно...

Ирина Одоевцева меня интересовала довольно мало, ее поэзия не производила на меня особого впечатления. Но она ученица Гумилёва, а где Гумилев – там переводы Готье, а где Готье – там и я. Надо ознакомиться.

Дальше идет моё исключительно дилетантское мнение. Прошу извинить за него всех, кто может обидеться. Я оцениваю не таланты, я оцениваю личности.

Гумилеву было надо, чтобы им восхищались. А кто еще может быть удобным почитателем, как не юная девушка, мечтающая научиться поэзии. В одной из статей упоминалось, что Одоевцева – прекрасный слушатель, и именно поэтому многие знаменитые люди поверяли ей свои секреты. Но я уже давно уверилась в эгоцентричности людей талантливых, которым надо, чтобы люди слушали их исповеди о них же самих, поэтому, не умаляя значения поэтессы, все же думаю, что на ее месте мог бы оказаться фактически любой, кто готов ловить, раскрыв рот, любое слово более взрослых и именитых товарищей по ремеслу.

«Маленькая поэтесса с огромным бантом» была весьма заинтересована как в самом Гумилёве, так и в Ахматовой, и, конечно же, в их развалившемся браке. Не касаясь чересчур личного, Гумилёв все же раскрывал подробности их изломанных отношений.

Как это мило, не правда ли?...

Делением на возвышенно-поэтическую любовь и интрижки, в которых участвуют исключительно половые органы, меня уже не удивишь. Оно свойственно не только поэтам – этой удобной теорией привыкли щеголять многие, выдавая собственную поверхностность за проявление рассудительности.

У тех, кто склонен мотаться от одной юбки к одной, и сам охотно признает свою любовь к холостяцкой жизни, обычно бывает несколько законных браков. Гумилев не исключение – женившись на Анне Энгельгарт, он как можно дальше дистанцировался от нее, продолжая вести привычную богемную жизнь.

Одного мне не понять никогда – зачем, если тебе самому брачные узы не нужны, втягивать в них человека, который, в отличие от тебя, будет страдать? Ради садистского удовольствия и ощущения того, что кто-то есть у тебя в зависимости? Считаю такую версию вполне вероятной. Но вот кидать в жернова взрослой циничности собственного ребенка – это для меня уже за гранью.

Железная логика, непроходимая глупость, крайний эгоизм? Смесь всех этих качеств? Впрочем, вряд ли Гумилев мучался такими моральными дилеммами. Для него всё было проще – разделив жизнь на бытовое и возвышенное, мужское и женское, он безошибочно действовал по накатанной схеме.

Он был мэтром, а мэтру нужны ученики, а если есть первая ученица, фаворитка – еще лучше. Надо же над кем-то царствовать, быть чьим-то беспрекословным учителем.

Кого еще мы встречаем на страницах этой книги? Например, Андрея Белого. При первом же сюжете с его участием он заставил меня содрогнуться , выдав худший, на мой взгляд, образец критики, отзыва на чужое творчество. Сплошные бессвязные ассоциации, и под ними на дне нет никакой сути.

Чуть позже моя догадка подтвердилась – чужие вирши проходят мимо него. Ему не интересно. Абсолютно. Он хочет говорить сам и не хочет слушать. Хотя для него потребность быть выслушанным – краеугольная.

Наиболее приятное впечатление оставил о себе Сологуб. Вежлив, конкретен, знает, чего хочет, переживает за близких, не разбрасывается словами по пустякам. И поэтому неудивительно, что именно его прозорливый ум напророчил Одоевцевой ее истинную судьбу перед отъездом из России:

Моя большая слабость – оценивать фигуры знаменитые как простых людей, приземлять их. Но я – не исследователь, не биограф, и даже не критик. Я – читатель, которому думается, что находиться в литературном обществе совсем не так интересно, как кажется, а даже наоборот – весьма и весьма скучно. Каждый хочет поговорить только о самом себе любимом, и редко кто способен на искреннее сопереживание. Увы, я замечаю этот печальный факт среди своих знакомых «творческих личностей». Если результат творческого труда будет достоен – он останется наследием поколений, но мне искренне жаль близких тех самых «возвышенных натур». Делить с ними судьбу – испытание.

Мой отзыв крайне непрофессионален, но тот факт, что книга вызвала во мне столько эмоций говорит только в ее пользу – я увидела настоящих, живых людей, а не просто картонные фигуры на фоне скучной биографической сводки из учебника. Поэтому книга будет весьма полезна тем, кто интересуется Серебряным веком.

Вот опять окно,
Где опять не спят.
Может — пьют вино,
Может — так сидят.
Или просто — рук
Не разнимут двое.
В каждом доме, друг,
Есть окно такое.
Не от свеч, от ламп темнота зажглась:
От бессонных глаз!
Крик разлук и встреч —
Ты, окно в ночи!
Может — сотни свеч,
Может — три свечи…
Нет и нет уму
Моему покоя.
И в моем дому
Завелось такое.
Помолись, дружок, за бессонный дом,
За окно с огнем!

М. Цветаева, 1916

Книга «На берегах Невы» оказалась для меня, чем-то вроде машины времени, позволившей перенестись из современности в начало ХХ века, и, «трепеща от восторга близкого к экстазу сподобившегося благодати схимника»))), немного понаблюдать за великими людьми. (Положа руку на сердце, многие из нас любят подглядывать за неизведанной и таинственной жизнью других. До чего же любопытно порой заглянуть в чужие окна, на страницы неизвестных нам людей в социальных сетях…)
Подслушивая и подсматривая за титанами поэтического слова сквозь замочную скважину восприятия и воспоминаний Ирины Владимировны, я не могу в полной мере рассчитывать на авторскую беспристрастность и предельную достоверность приведенных диалогов, но мне, собственно говоря, это и не нужно.
Невозможно не отметить тот факт, что дух времени передан госпожой Одоевцевой великолепно. До чего же прекрасная, удивительная, бурлящая, интенсивно насыщенная творчеством, событиями и гениальными людьми эпоха открывается моему взору:

Мне действительно часто казалось, что голод вызывает вдохновение и помогает писать стихи, что это от голода

…Так близко подходит чудесное
К покосившимся грязным домам

Большая часть мемуаров русской поэтессы адресована Николаю Гумилёву, который «с детских лет был болезненно самолюбив»:

умел гордиться своими недостатками и превращать их в достоинства:

считал, что помимо огромного запаса знаний во всех областях, поэту необходимо тщательно и усердно развивать зрение, слух, обоняние, осязание, вкус:

убежденно верил, «что Лермонтов в русской поэзии явление не меньшее, чем Пушкин»:

Воспоминания – весьма благодатная почва, благодаря которой перед нами помимо Николая Гумилёва предстаёт сонм талантливых и гениальных людей той поры. Осип Мандельштам, овеянный «благодатью поэзии», был одним из них:

Какой-то особенный свет
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.

Истории, покрытые патиной прошедших лет, обретают на страницах книги особенную притягательность и очарование. В них словно в зеркальной глади воды отражаются разные аспекты личности. Например, невероятная смешливость Осипа Эмильевича:

Его особое понимание любви:

Полагаю, необыкновенная встреча Ирины Одоевцевой с Андреем Белым в Летнем саду свидетельствующая о безудержной словоохотливости последнего, является довольно любопытной:

Реминисценция Ирины Владимировны одаривает внимательного читателя большим количеством замечательных слов, мыслей и выражений, которые так и просятся в цитаты, лайфхаки и прочее:

Пожалуй, я могу бесконечно испытывать на прочность вашу толерантность цитированием, снова и снова пытаясь транслировать непередаваемое очарование и глубину этой замечательной книги:) Тем не менее, всё же рекомендую вам заглянуть в окно серебряного века самостоятельно. Уверена, вы не пожалеете!

P.S: … И если подлинно поется
И полной грудью, наконец,
Всё исчезает, остаётся
Пространство, звезды и певец.

Интересная книга. Личное и эмоциональное свидетельство жизни, которая тесно связана с культурной, в первую очередь, литературной жизнью Петербурга - Петрограда.

Послереволюционный Петроград - город эстетических контрастов, подъем культуры, искусства, поэзия, литературные вечера и все на фоне голода и разрухи. Большинство описываемых сцен происходят зимой, что усиливает диссонанс.

В книге много Гумилева, чуть меньше Блока и Мандельштама; Белый, Лозинский, Иванов, Кузьмин и ряд других дополняют поэтический пейзаж.
В книге мало дат и мест, все герои передвигаются между несколькими адресами: квартира - Дом Искусств - Дом Литераторов.

Скучная топография и тяжелая атмосфера с лихвой компенсируется ярким, эмоциональным описанием характеров и отношений. Это и делает "На берегах Невы" ценным материалом, мемуары Ирины Одоевцевой хорошо дополняют воспоминания других представителей Серебряного века.

Хорошая книга с прекрасным языком и спокойным повествованием о далеких годах и поэтах.
Сама Одоевцева была ученицей Николая Гумилёва в те далёкие годы рассвета русской поэзии в начале 20-го века в Петрограде. Очень тепло и как-то по-домашнему она описывает Гумилёва, Ахматову, Мандельштама, Белого, Блока, о частых встречах в среде поэтов, что позволяет просто окунуться в эпоху того времени и как наяву увидеть и немного глубже понять внутренний мир таких знакомых нам имён, и открыть для себя что-то новое в каждом из них. Для меня, допустим, было открытием, что Гумилёв сам лично отдал свою дочку – Леночку в детдом (вот в таких поступках я и не могу понять этих творческих людей), также поразил образ Бунина, который раскрылся немного не таким, каким его представляла. Они погружены в мир поэзии и почти ничего вокруг не замечают, живут своими мыслями, своим и чужим творчеством, голодают, мёрзнут (как впрочем и остальные люди), но продолжают писать, декламировать на вечерах. Для большего погружения в поэтическую среду и наверное для того, чтобы все эти люди проходили перед нами наиболее живыми образами, цитируется много стихов, как самой Одоевцевой так и других поэтов, о которых идет речь в книге. Автор как-то по-особому тепло и совсем не выделяя негативных черт, смогла показать нам этих знакомых "незнакомцев", принимая их такими, какими они были, но при этом выражая своё глубочайшее уважение и восхищение этими людьми.
Я не любитель поэзии, но книга написана очень хорошо и очень легко читается (я её слушала в исполнении Валерии Лебедевой, и всё время было такое впечатление, что я нахожусь в кругу этих людей и могу с каждого из них видеть перед собой).

Когда я брала эту книгу для чтения, я ожидала некую атмосферу Санкт- Петербурга первой половины 20-го века. Те, кто был в Санкт-Петербурге и любит его, прекрасно понимают какой именно дух я имею в виду. Это уникальная среда, это уникальное время, одновременно сложное и прекрасное. Я и ожидала встретить что-то одухотворённое и возвышенное, но, вместо этого, увы, получила картинку про бомонд того времени с намёком на претенциозность.

Да, я хотела увидеть жизнь деятелей искусства того времени, но то что я увидела, оказалось не слишком приятным для меня. Я не люблю какую-то претенциозность и излишнюю возвышенность. И я не люблю позицию, как у автора – а вот я думала, что меня сразу же оценят и полюбят, потому что я такая хорошая и замечательная. То как это показано, не вызывает у меня никакого чувства симпатии. То есть когда говорят поэт или писатель вышел из народа, то и ожидаешь любовь этого человека к обычным людям, к общению с ними. Здесь же это всё мне казалось очень далёким от мира и простого народа. Эти люди не кажутся тебе такими близкими и простыми, скорее эксцентричными и со своими тараканами. В общем бомонд и элита определённого уровня, которые могли позволить критиковать других.

Я не говорю что это плохо или что-то ещё, просто я ожидала совершенно иное повествование, совершенно иных людей. Хочется чего-то что можно ощутить, к чему прикоснуться, а получаешь нечто недосягаемое и далёкое. Более того, ещё и претенциозное. Автора читать не перехотелось, но вот лично бы я с ней знакомиться не захотела.

Не поймите неправильно, ничего против всех авторов что мелькали в книге я не имею, просто ждала я совсем другого. Ждала больше чего-то глубокого и личного, а получила людей со своими недовольствами, не привыкшими жить трудно и в какой-то степени не приспособленными к окружающему их миру.

Пушкин писал своему брату, из ссылки в Михайловском: что за прелесть эти русские сказки!
Валяюсь на лежанке и весь вечер слушаю сказки Арины Родионовны, оригинала Татьяны: она моя лучшая подруга..
Только с нею, мне не скучно.
С таким же чувством, я валяюсь дома, пью вино с Барсиком (неизменно чокаюсь с его удивлённым носиком, похожим на розовую пяточку пьяного эльфа, уснувшего на животе в вечерней травке) и «слушаю» сказки милой Ирины — Одоевцевой.

До слёз… вы же знаете те самые взрослые сказки — оригиналы Золушки, Спящей красавицы, которые были писаны не для детей и там вечно фигурируют оторванные конечности и какая-то прелестная хтонь, так что кажется, режиссёр Балабанов, в прошлой жизни был сказочником и придумывал эти сказки, как черновики к своим фильмам.
У Ирины чуточку иначе. Это как бы «окуклившиеся» пушкинские сказки. Взрослые сказки.
Из кокона бабочки, в муках родилась не прекрасная бабочка, но… ангел, с огромными грустными крыльями, похожими на мохнатые уши мамонтёнка.

Тему данного рассказа (1929), Ирина уже прорабатывала в чудесном рассказе 1926 г. — Эпилог.
Это пушкинская тема Золотой рыбки. Сложных любовных отношений между мужчиной и женщиной, о том, как женщина ушла к другому а мужчина.. покончил с собой.
В «Празднике», Ирина решает эту композицию совсем иначе, смещая акценты: она вводит в рассказ — ребёнка.
Поймал себя на странной мысли (вам никогда в голову не приходило, что это выражение — «поймал себя на мысли», похоже на образ Мюнхгаузена, летящего на ядре по воздуху, с грустным недоумением обнявшего себя за плечи? Словно он ночью получил странное письмо от смуглого ангела..).

Перед сном, я всегда читаю молитву, в постели. Но она странная и состоит всего из одного слова, — зато самого сладостного в мире, повторённого нараспев: это милое имя моего московского смуглого ангела, с которым я расстался.
В сумерках сознания, засыпающего, это имя превращается в нежное веяние крыльев ангела, в сладостный и зацветший ветерок, на голубоглазом окне моего сна, и это имя рисует на нём, как бы узоры цветов и августовской травки, как мороз на окнах, так что я засыпаю в тёплых цветах, в которые превратилось имя моего смуглого ангела.
Но иногда, перед сном, к этим цветам, примешивается другое имя — женское.
О, мой смуглый ангел… не ревнуй. Это имя давно умершей женщины: Ирины Одоевцевой.

Я как ребёнок, с улыбкой думаю о ней перед сном, обнимая колени свои, прижатые к груди, словно это крылья мои или букет чудесных цветов, — 1000 роз, которых я во сне подарю моему смуглому ангелу.
Иду в Москву, в пижамке, счастливый, — к груди прижат огромный букет цветов.
Люди оборачиваются, шушукаются:

• Какой романтик, боже мой! Вась, Вася! ты только посмотри!! Вот бы ты мне хоть раз..
• Да какой он романтик, он же сумасшедший! В пижамке, по снегу..
• А всё же романтично.. к любимой.
• Да почему ты взяла, что к любимой? Может он из психушки сбежал!
• К любимой..
• Боже.. как с вами, женщинами, сложно! Да почему — к любимой!!? Он же идиот, посмотри на него!

• Ах, это крылья.. или цветы, не важно, Вась. Это так романтично.. По нему видно, что он влюблён.

• Женщины…

  Так вот, засыпая в милых цветах, имени моего смуглого ангела, я думал так, как в детстве: скорей бы заснуть, а завтра как только проснусь, сразу же буду читать Ириночку, её бежевый томик ждёт меня на столике, как на свидании.

  И как в рассказе Ирины — Эпилог, мы видим всё тот же образ, который, по видимому, очень волновал Ирину, и она снова и снова возвращалась к нему в разных вариациях, как Ван Гог — к своим Подсолнухам.

Как символ, это и правда, чудесно: есть в этом что-то первобытное, неандертальское. От этой амплитуды чувств, можно заплакать и умереть, по крайней мере, мысленно (я умираю в день, мысленно, как кошка или мадагаскарский бурундук — по 9-12 раз. Слышал, что мужчины на Мадагаскаре, иногда, в праздники, могут заниматься сексом, со своими женщинами, по 7-8 раз. Мило.. если бы меня спросила очаровательная мадагаскарочка, с удивительными глазами, чуточку разного цвета:

- Саша… а вы сколько можете за ночь?

И я бы, не совсем верно поняв вопрос, с робкой улыбкой ответил:

- 9, иногда, когда плохое настроение  — 12 раз.

- Ах, вы русские, такие страстные…  Что вы делаете сегодня вечером, Саша?

- Одоевцеву буду читать или медитировать на носик смуглого ангела.

- У вас это так называется? Мило..)

Да, амплитуда ужасная: у вас утончённые чувства, вы слушаете Дебюсси, думаете о любви так, как боялся думать и Петрарка, вы в зеркале, мельком, заметили на своём лице улыбку, как на дивной картине Зинаиды Серебряковой — Девушка со свечой (ах, так улыбается мой смуглый ангел! быть может.. прямо сейчас. Если бы он читал мою рецензию), и вдруг.. вы что-то жарите на кухне, словно ничего не изменилось за 10 000 лет, со времён неандертальцев.

Я иногда ем пиццу, и пересматриваю фильм, например — На последнем дыхании (Годара), и на моменте пронзительной сцены любовной… мне хочется плакать. И чуточку умереть. Мне безумно стыдно, что моя душа витает где-то в эмпиреях 70 века, где всё блаженно и светло, а моё тело-идиот, мрачно, с энтузиазмом застенчивого неандертальца, жуёт пиццу! И попа вдруг предательски зачесалась… хоть плачь.
Тут я смотрю на своего кота Барсика и говорю ему: эх, неандертальцы мы с тобой, милый. Давай сегодня умрём?

И снова я кусаю вкуснейшую сырную пиццу и жую, преступно жую её.. и не умираю.
Хотя один раз, дал себе пощёчину, за просмотром фильма Ким Ки Дука (Пустой дом), когда ел пиццу.
Если бы кто-то подсматривал за мной в окно, в бинокль (с 23 этажа), то наверно бы подумал, что я — очень странный человек: смотрю фильм, ем пиццу.. сказал что-то Барсику (я безумно люблю тебя!) и словно ответ его меня расстроил:  даю себе пощёчину.

Обычная эмигрантская семья (я не про себя и Барсика. Хотя..) - маленькая Олечка, её мама — Анна, и муж.
Всё как в обычной семье: рай и ад. Это как вид на разрушенное здание: смотришь на него из-за угла, и не видишь его, и кажется, что вокруг цветы, солнце.. птички бегают. Рай..
И приучаемся смотреть на многое из-за «угла». Как кошки. Знаете этот их взгляд, когда они хотят кушать: месяцем мордочки показываются из-за угла, и шёпотом взгляда говорят: читаешь, да? Пиццу лопаешь? А я кушать хочу! А тоже, чуточку, человек, пусть и с хвостом!

Так и девочка Оля, словно ангел, смотрит на мир взрослых, как на рай. Словно в телескоп своей мечты и нежности она смотрит на маму и папу.. со своей маленькой и уютной планетки детства.
Вот, мама пришла с работы позже чем всегда. К вечеру. Она весь день ждала её, прильнув носиком к оконному стеклу.
Папа тоже пришёл поздно и ругается на маму. Почему он ругается? Для детей, это какая-то квантовая механика: всё равно, что была бы странная связь, между тем, как качнулась веточка сирени на улице, и тем, что умер человек в парке.
Ну пришла мама поздно, и что? Она же улыбается, она обняла свою дочку! Зачем обзывать маму?

Мама жарит бифштекс, вдруг прислоняется к стене, и тихо говорит, со слезами в голосе: господи, я больше не могу так жить!
И через секунду: как устали мои ноги… весь день на ногах.
Оленька, как ангел, садится на корточки перед мамой, и ласково гладит её ножки, словно это уставшие зверьки, которым нужна забота.
Ну как тут не улыбнуться маме?

Мне нравится смотреть на женщин, как чуточку на инопланетян. Как порой европейцы смотрят на русских, особенно когда только стал сиять свет Достоевского, Пушкина, Толстого.
Как так? Жили в своих степях, снегах… на них смотрели свысока, и вдруг.. такой свет просиял, какого ещё не было в мире, в искусстве. Откуда? Как? Чудеса..
У женщин и правда, особый взгляд на мир. Я этим взглядом.. дышу, словно это воздух моей родной планеты.
Я так перед сном смотрю на фото смуглого ангела в зелёной футболочке, и нежно улыбаюсь: инопланетяне в зелёных футболках… милые. И улыбка моя, как нежный Вергилий, проводит меня, за руку, в царство сна и тоски по любимой.

Вот и в рассказе, мужчина бы, так чутко не написал: мать в аду, как на расстреле, прислонилась к стенке.. жить больше не хочет, а дочка… как ангел, как ребёнок-Христос, склонилась к ногам мамы и гладит их… гладит, словно это живые и грустные, раненые существа: не все мужчины знают эту тайну женщин: иногда кажется.. что милые ноги женщин, это и правда, таинственные мыслящие существа, с которыми хочется вступить в контакт. Даже когда женщина спит… хочется нежно поцеловать милые ножки и попросить у них прощения.

- Непоседа.. ты что делаешь? Целуешь мои ноги, пока я сплю? Зачем?? А я смотрю, что то не то: мне снится странный сон: мадагаскарские бурундучки лижут мне ножки..

- Смуглый ангел, я по привычке. Пока ты спала, я стих написал и прочёл им. Хочешь послушать? Солнце полуночи, называется. Он о тебе..

А потом мама читала сказку Олечке, в постели. И Олечка, словно Князь Болконский на поле Аустерлица, лежала и смотрела в потолок, а потом потолок вдруг растаял и проступили звёзды и ангел стал виден.
А потом.. Оля увидела «с того берега сна», как мама и папа ссорятся в темноте, словно тени в Аиде — шёпотом.
Ах, эти ссоры взрослых, этим деликатным.. шёпотом, который не забудешь и в аду.

Отец махал руками, словно они сошли с ума (руки), и угрожал маме.. что убьёт её, как собаку (важнейший символ, потом, мама Оли поведёт девочку в цирк и там они увидят ад жизни мамы, но Оленька этого не поймёт, как и не поймёт адовый образ собачки, которую заставляют ходить на передних лапках). Говорил, чтобы она проваливала и забыла об Олечке..
А мама тихо плакала, как тень в Аиде.. тень — ставшая веточкой сирени, качнувшейся за окном в темноте.

Вот так вот тонко, Одоевцева описала, с «берега сна и детства», ад взрослой жизни: любовь. То, что мама Оли.. влюбилась в другого, и захотела уйти от мужа. С Олей. Но он ей это не позволил: проваливай одна!
На утро мама исчезла.
И начался детский лимб ожидания и неизвестности: как оловянный солдатик на посту, стояла днём и вечером у окошка холодного, припав к нему носиком и сердцем, а быть может и озябшими снами.
Страшно это: разлучённые мама и дочка. И ещё страшнее, когда отец, говорит ребёнку — какая мама, ужасная, что бросила их.

Действие рассказа свершается под Рождество, и, думается мне, Одоевцева, пушкинскую тему Золотой рыбки, углубила экзистенциальной темой… евангельской «неверности» — когда к Марии пришёл ангел и она зачала от него. А не от мужа.
Ревновал ли муж Марии? Неизвестно.
Умница Одоевцева, не подаёт символы — в лоб, и потому назвала свою героиню — Аней, а не Марией.
Но как мы знаем, Анна — это мать Богородицы.

(К слову, имя Оля — тоже, символично. Я мог бы написать интересный.. и скучный для большинства, пассаж, об отсылке к княгине Ольге, первой на Руси принявшей христианство, и к тонкой игре теней «птичьей темы» всё той же княгини Ольги, и нежного прозвища Оленьки из рассказа — Птенчик, и её ангелах. Но опять же, даже вне этой евангелической символики, рассказ читается мощно).

Мы не видим любовника Анны, словно он — и не человек вовсе. Словно она изменила быту — с бытием и ангелом, с нечто Небесным, без чего женщина не может жить и без чего её сердце и судьба — умирают, тлеют.
Это очень важный момент, который уводит читателя от банального и трёхмерного чтения рассказа, с тривиальной историей измены, в нечто потустороннее и горнее.

До слёз трогает момент, когда маленькая Олечка, остаётся верна маме, как богу, на которого клевещут и которого уже не ждут: он бросил ребёнка… как люди часто думают в муках: нас бросил бог.
Однажды, соседка говорит Олечке, заговорщицким шёпотом: сегодня вечером будет праздник и тебя ждёт чудесный подарок, о котором ты мечтала.
Сердце Оли — зацвело, среди зимы. Разумеется, она подумала про маму: она тайно с ней свидится. Разве это не подарок?

Она лишь этим чудом живёт весь день.. до вечера — века, века!!
И наконец, соседка, вводит её к себе, и в конце тусклого коридора.. она видит сияющую, нарядную ёлку.
И под ней — подарки: сладости, плюшевый медведь, ещё что-то, прелестно нелепое.. и ненужное.
Похоже на дары волхвов. Ненужные, взрослые..  ущербные дары.

Тут открывается тонкий ад тотального непонимания взрослыми — ребёнка и его боли, его томления по маме, как по богу.
Словно мир ждёт уже не бога, но — Богородицу, оболганную и изгнанную.
К чему дары? Что бы купить ими — сердце ребёнка? Залечить ими детскую рану, пустоту без мамы?
Зачем вообще дары, если нет — Мамы!!?

На экзистенциальном плане рассказа, речь идёт уже не просто о боге, или ране ребёнка, без мамы, а о том, что мир, с Христом, полный чудес и сытых истин — пуст и нелеп без мамы! Словно образ Христа, целен и небесен, лишь с мамой, словно они одно целое.

Таким образом, рождественский мотив радостной и зажжённой ёлки с подарками, становится эмблемой ада и безбожия взрослых, пытающихся подменить им — маму, нечто небесное.
У кого из читателей не дрогнет сердце, когда девочка Оля, не обращая внимание на «чудеса» у ёлки и подарки, отшвыривая их ногой, будет искать вокруг ёлки  — маму!

• Где мама? Мама, где???!

  А глупые взрослые, думают, что девочка просто глупенькая и маленькая. Не ценит, что папа ради этой ёлки работал сверхурочно, он выходит из-за ёлки, грустный…

И вот, в один прекрасный день, когда девочка Оля спала в своей кроватке, и ей снова снились ангелы (важный мотив: умница Одоевцева, смещает акценты, словно часовые пояса красоты: уже не Богородице снятся ангелы, но её дочке, а Христос, это уже не ребёнок, но — Любовь), она открыла глаза, и увидела.. как на её постели, сидит — мама!

Словно ангел. Удивительно, не так ли? (NB. и чуточку.. пророчески). На тайном уровне прочтения, Богородица как бы становится — бесприютным ангелом, который похищает своего ребёнка — из кроватки, а на самом деле, из ада, словно она сошла к нему в ад, или в тюрьму.
В темноте, тайно, оглядываясь на тени листвы на стене, она стала собирать девочку: боже.. откуда у тебя это ужасное красное платье?
Папа словно купил ей наряд.. инквизитора.

До слёз трогает момент, когда мама Оли, выносит её на руках, словно лермонтовский ангел (помните? Что по небу полуночи летел с ребёнком в руках? Ах.. все мы, все, просмотрели нежный гений Ирины Одоевцевой! Мы сосредоточились на её муже — прекрасном поэте, на её мемуарах чудесных, и совершенно упустили из виду её дивные рассказы, её экзистенциальные сказки! Быть может Ирина.. по своей силе поэтики, не менее чудесна, нежели её муж поэт, Георгий ИвАнов. Нам всем ещё предстоит заново открыть Ирину Одоевцеву.

Я безумно рад, что заказал томик с рассказами Одоевцевой! Сделал себе подарок на праздник: за 5 минут до Нового года, заказал книгу: на неё была волшебная скидка — 70%, которая истекала через 30 минут. Всё равно я встречал Новый год — один, с фотографией смуглого ангела на столе, и с пьяным носиком Барсика), и ей дорогу преграждает — женщина, из отеля: тоже, интересный символ: это наш мир. Жуткий и грустный отель эмигрантов..

Тут как раз ярко звучит нотка пушкинской сказки: Мама Оли, пришла к ней в золотой шубке, как золотая рыбка.
У Одоевцевой, золотое сияние Богородицы, становится как бы её одеянием, и она исполнит и утолит все печали ребёнка, который мечтает вместе с мамой уехать в милую Россию.

Помните пронзительный рассказ Достоевского — Мальчик, у Христа на ёлке?
Думается, Одоевцева, нежно поиграла и на этом произведении: девочка, на ёлке у Богородицы.
В рассказе Достоевского, голодный и замерзающий мальчик-сиротка, смотрел вечером в зимнее окно, за котором была чудесная ёлка и радостные дети. Смотрел и умирал от холода..
У Одоевцевой — девочка смотрит на витрину магазина, в котором работает мама, и за этой витриной — чудесная ёлка, и милые зверята, игрушечные.

Как мы видим, у отца, (точнее, у подозрительной соседки), была апокалиптическая ёлка, а тут — словно бы Та самая, настоящая, божья: потому что.. с мамой.
Словно это не витрина магазина, а… Вифлеем, где среди зверей, и был рождён Спаситель.
Удивительно, правда? Богородица работает в магазине детских игрушек…
Господи… да уже за один этот образ, до которого не додумались бы Пушкин, ИвАнов, Достоевский, вместе взятые, Одоевцеву по праву можно считать великим поэтом!

Мне бесконечно жаль, что подавляющее число читателей (число близко к 100%), не заметят всей этой символики.
Это вообще беда — моральной оценки чтения. Это и в жизни — беда. Если бы мы читали этот рассказ у Достоевского, Платонова, Набокова — мы бы пристально присматривались сердцем, к малейшим движениям красоты, символа, и были бы чуткими.

А тут.. просто малоизвестная эмигранточка Ирина Одоевцева, написала рассказик об измене и о том, как мама похитила свою дочку у мужа: я не шучу, и это не взгляд «свысока». Если вы опросите 100 читателей, вы не увидите у них понимания этой символики, более того — опросите бородатых литературоведов, и у них вы этого не найдёте (про всех не говорю, конечно: верю, что где-то в мире существуют дивные лунатики-литературоведы, а не сухие книжники).
Хотя, читая рецензии на Платонова, Набокова.. с грустью понимаешь, что часто, дело вовсе не в имени: тотальное непонимание Платонова, Набокова и т.д.. чтение, это такое же творчество, как и написание рассказов, стихов, и оно требует от человека — всего сердца, а не просто, вальяжно развалиться на диване, и читать что-то, от скуки или для удовольствия: преступление читать Красоту, как газету.

Разумеется, важно — что ты читаешь и — как. Например, мой смуглый ангел — гений нежности: он любит читать тексты, как музыку. Т.е., просто наслаждаясь текстом, и не важно, это Агата Кристи, Набоков или Платонов, и в этом смысле она может прочитать текст, более глубоко, в плане нежности, чем бородатый и всеми уважаемый академик Нехай-Корыто.

Это же ад чтения, смерть чтения, если ты приходишь на свидание к Прекрасному — с чемоданами умных отсылок и т.д., как часто это делают бородатые, барановидные литературоведы. Иногда, важнее понять нежную музыку чтения, даже пройдя мимо умных отсылок и символов.
Я к тому, что важна роскошь вариативного понимания Искусства. Но когда Прекрасное, читают как газету.. это уже гибель искусства и мещанство в аду.

Так и в жизни бывает: мужчина любит женщину.. любит её безумно, быть может так же, как Петрарка любил Лауру, или даже ещё нежнее (мало кто знает, что в своих сонетах, Петрарка, по-мужски вполне, наговаривал на Лауру, как в современных песнях, девушки хают своих бывших, а мужики — своих бывших. Это некрасиво, мягко говоря), но женщина не верит в это, потому что мужчина не выглядит как Петрарка, у него поношенные джинсы, он может быть небрит, у него может даже фингал под глазом, непоседливый хохолок на макушке и перепуганный кот в руках.

Вы можете себе представить Петрарку с фингалом и с хохолком на макушке? Да над таким Петраркой смеялись бы женщины!
О мой смуглый ангел.. поверишь ли ты, что я тебя люблю, сильнее — чем Петрарка, любил Лауру?
Ты не смотри.. что у меня фингал. Я не дебошир и не алкоголик. Пью редко, и то.. с уличными собаками, по вечерам. Читаю им стихи о тебе, неземной.
Представляешь? Они удивительно слушают мои стихи о тебе. Даже ты так не слушала меня. Так, как они, люди не слушают стихи. Прочту рыжей собачке — Матильде, стих о тебе, а она ласково лизнёт мою ладошку, и снова, готова слушать. Нет, собакам читать стихи гораздо интересней, чем людям: на днях, я читал ей стих о тебе.. и что ты думаешь?

Она присела возле меня, в снег.. «по своим дамским делам», как это бывает у собак — с гамлетовским видом, словно ей открылись последние и трепетные тайны вселенной. Разумеется, стих пришлось подправить. Зато у неё была искренняя реакция. С людьми бы это было ещё забавней, чем с Матильдой, если бы они так делали. Вот бы ты меня так слушала, ангел мой. Я в хорошем смысле, ты не думай. Просто от Матильды, я нежно не знаю чего ждать, и это тоже чем-то похоже на жизнь и даже ангела — на тебя: она может после стиха, опустить загрустившую мордочку на мои колени, погреться. Может присесть в туалет, не стесняясь меня, словно я Робинзон, а она — милая Пятница, а может лизнуть мне ладошку, или робко повыть.

Ах.. мой смуглый ангел, я отдал бы всё на свете, чтобы поменяться с Матильдой местами: ты бы сидела на лавочке, в московском парке, читала мне письма свои нежные, странные, как поэт, а я.. пегий непоседа, с хвостом, зарывался бы мордочкой в твои милые колени или лизал бы твою улыбающуюся ладошку.
Но ты не думай, фингал я получил не от Матильды, не в драке: я просто открывал холодильник: дверцей ударил себя в правую бровь.
Дело в том, что я поэт, и живу в странном, таинственном мире: за каждым кустом мгновения, прячутся опасности и экзистенциальные угрозы (особенно если мы с Барсиком выпьем. Особенно.. если ты получил от ангела странное письмо в ночи, и.. зачитывшись им, открыл холодильник, а голову не убрал: бац..).

Конец рассказа, многих поразит в самое сердце, как это всегда бывает у Одоевцевой.
Два русла — евангельское, и русской сказки, грустно сливаются, и на берегу жизни, трепещет, как рыбка, обнажённое сердце женщины… словно бы говоря о том, как бесконечно не хватает всем нам — Евангелия от женщины, в прямом и переносном смысле, ибо без него — что-то главное упускается и в любви и в понимании бога и жизни.
Всё не то и всё не так, без этой сказки женского сердца, которую не хочет замечать мир мужчин. Вообще — мир.
Нет праздника в этом мире — без женщины. Если сердце женщины несчастно, то всякий праздник и бог и жизнь — неполноценны.
Завершу рецензию, строчками Марины Цветаевой.

Мечтала ее прочитать года с 93-его.
За полгода до прочтения увидела ее в магазине - купила, но немного боялась взяться за чтение. Боялась разочароваться.
Зря боялась.
Ощущение удивительно светлое, уютное. Книга создает некий комфорт, вся наполнена, как сейчас модно говорить, позитивом.
Читала, смакуя каждую страницу.
Пытаюсь посмотреть объективным взглядом и понимаю, что нет особенных художественных достоинств, стиль, язык далеки от идеала, но...
Но тех, для кого что-то значат слова "Серебряный век", - тех, уверена, книга взволнует.
Гумилев, Маяковский, Мандельштам, Кузмин, Блок... И все они как будто рядом прошли, а некоторые еще и на соседнем стуле посидели.
Каково?!?!