Рецензия на книгу

• 

  laonov15 февраля 2026 г.

  Русская сказка (рецензия grave)

  Пушкин писал своему брату, из ссылки в Михайловском: что за прелесть эти русские сказки!
  Валяюсь на лежанке и весь вечер слушаю сказки Арины Родионовны, оригинала Татьяны: она моя лучшая подруга..
  Только с нею, мне не скучно.
  С таким же чувством, я валяюсь дома, пью вино с Барсиком (неизменно чокаюсь с его удивлённым носиком, похожим на розовую пяточку пьяного эльфа, уснувшего на животе в вечерней травке) и «слушаю» сказки милой Ирины — Одоевцевой.

  До слёз… вы же знаете те самые взрослые сказки — оригиналы Золушки, Спящей красавицы, которые были писаны не для детей и там вечно фигурируют оторванные конечности и какая-то прелестная хтонь, так что кажется, режиссёр Балабанов, в прошлой жизни был сказочником и придумывал эти сказки, как черновики к своим фильмам.
  У Ирины чуточку иначе. Это как бы «окуклившиеся» пушкинские сказки. Взрослые сказки.
  Из кокона бабочки, в муках родилась не прекрасная бабочка, но… ангел, с огромными грустными крыльями, похожими на мохнатые уши мамонтёнка.

  Тему данного рассказа (1929), Ирина уже прорабатывала в чудесном рассказе 1926 г. — Эпилог.
  Это пушкинская тема Золотой рыбки. Сложных любовных отношений между мужчиной и женщиной, о том, как женщина ушла к другому а мужчина.. покончил с собой.
  В «Празднике», Ирина решает эту композицию совсем иначе, смещая акценты: она вводит в рассказ — ребёнка.
  Поймал себя на странной мысли (вам никогда в голову не приходило, что это выражение — «поймал себя на мысли», похоже на образ Мюнхгаузена, летящего на ядре по воздуху, с грустным недоумением обнявшего себя за плечи? Словно он ночью получил странное письмо от смуглого ангела..).

  Перед сном, я всегда читаю молитву, в постели. Но она странная и состоит всего из одного слова, — зато самого сладостного в мире, повторённого нараспев: это милое имя моего московского смуглого ангела, с которым я расстался.
  В сумерках сознания, засыпающего, это имя превращается в нежное веяние крыльев ангела, в сладостный и зацветший ветерок, на голубоглазом окне моего сна, и это имя рисует на нём, как бы узоры цветов и августовской травки, как мороз на окнах, так что я засыпаю в тёплых цветах, в которые превратилось имя моего смуглого ангела.
  Но иногда, перед сном, к этим цветам, примешивается другое имя — женское.
  О, мой смуглый ангел… не ревнуй. Это имя давно умершей женщины: Ирины Одоевцевой.

  Я как ребёнок, с улыбкой думаю о ней перед сном, обнимая колени свои, прижатые к груди, словно это крылья мои или букет чудесных цветов, — 1000 роз, которых я во сне подарю моему смуглому ангелу.
  Иду в Москву, в пижамке, счастливый, — к груди прижат огромный букет цветов.
  Люди оборачиваются, шушукаются:
  

  • Какой романтик, боже мой! Вась, Вася! ты только посмотри!! Вот бы ты мне хоть раз..
  • Да какой он романтик, он же сумасшедший! В пижамке, по снегу..
  • А всё же романтично.. к любимой.
  • Да почему ты взяла, что к любимой? Может он из психушки сбежал!
  • К любимой..
  • Боже.. как с вами, женщинами, сложно! Да почему — к любимой!!? Он же идиот, посмотри на него!

  
  У него вместо цветов — колени прижаты к груди! Со стороны даже кажется, что это чудесная грудь, 3-го размера.
  

  • Ах, это крылья.. или цветы, не важно, Вась. Это так романтично.. По нему видно, что он влюблён.

  
  Может даже у него любимая.. в психушке, и он ради неё.. галантно, сошёл с ума, и несёт ей букет крыльев. В пижамке лиловой.
  

  • Женщины…

    Так вот, засыпая в милых цветах, имени моего смуглого ангела, я думал так, как в детстве: скорей бы заснуть, а завтра как только проснусь, сразу же буду читать Ириночку, её бежевый томик ждёт меня на столике, как на свидании.

    И как в рассказе Ирины — Эпилог, мы видим всё тот же образ, который, по видимому, очень волновал Ирину, и она снова и снова возвращалась к нему в разных вариациях, как Ван Гог — к своим Подсолнухам.

  
  Это женщина, несчастная в браке. В быту, мечтающая о бытие, но быт её съедает заживо.
  И как в Эпилоге, появляется всё тот же демон ада семейной жизни: бифштекс, который жарит женщина, на спиртовке, и вся кухня покрывается чадом.

  Как символ, это и правда, чудесно: есть в этом что-то первобытное, неандертальское. От этой амплитуды чувств, можно заплакать и умереть, по крайней мере, мысленно (я умираю в день, мысленно, как кошка или мадагаскарский бурундук — по 9-12 раз. Слышал, что мужчины на Мадагаскаре, иногда, в праздники, могут заниматься сексом, со своими женщинами, по 7-8 раз. Мило.. если бы меня спросила очаровательная мадагаскарочка, с удивительными глазами, чуточку разного цвета:

  - Саша… а вы сколько можете за ночь?

  И я бы, не совсем верно поняв вопрос, с робкой улыбкой ответил:

  - 9, иногда, когда плохое настроение  — 12 раз.

  - Ах, вы русские, такие страстные…  Что вы делаете сегодня вечером, Саша?

  - Одоевцеву буду читать или медитировать на носик смуглого ангела.

  - У вас это так называется? Мило..)

  Да, амплитуда ужасная: у вас утончённые чувства, вы слушаете Дебюсси, думаете о любви так, как боялся думать и Петрарка, вы в зеркале, мельком, заметили на своём лице улыбку, как на дивной картине Зинаиды Серебряковой — Девушка со свечой (ах, так улыбается мой смуглый ангел! быть может.. прямо сейчас. Если бы он читал мою рецензию), и вдруг.. вы что-то жарите на кухне, словно ничего не изменилось за 10 000 лет, со времён неандертальцев.

  Я иногда ем пиццу, и пересматриваю фильм, например — На последнем дыхании (Годара), и на моменте пронзительной сцены любовной… мне хочется плакать. И чуточку умереть. Мне безумно стыдно, что моя душа витает где-то в эмпиреях 70 века, где всё блаженно и светло, а моё тело-идиот, мрачно, с энтузиазмом застенчивого неандертальца, жуёт пиццу! И попа вдруг предательски зачесалась… хоть плачь.
  Тут я смотрю на своего кота Барсика и говорю ему: эх, неандертальцы мы с тобой, милый. Давай сегодня умрём?

  И снова я кусаю вкуснейшую сырную пиццу и жую, преступно жую её.. и не умираю.
  Хотя один раз, дал себе пощёчину, за просмотром фильма Ким Ки Дука (Пустой дом), когда ел пиццу.
  Если бы кто-то подсматривал за мной в окно, в бинокль (с 23 этажа), то наверно бы подумал, что я — очень странный человек: смотрю фильм, ем пиццу.. сказал что-то Барсику (я безумно люблю тебя!) и словно ответ его меня расстроил:  даю себе пощёчину.

  Обычная эмигрантская семья (я не про себя и Барсика. Хотя..) - маленькая Олечка, её мама — Анна, и муж.
  Всё как в обычной семье: рай и ад. Это как вид на разрушенное здание: смотришь на него из-за угла, и не видишь его, и кажется, что вокруг цветы, солнце.. птички бегают. Рай..
  И приучаемся смотреть на многое из-за «угла». Как кошки. Знаете этот их взгляд, когда они хотят кушать: месяцем мордочки показываются из-за угла, и шёпотом взгляда говорят: читаешь, да? Пиццу лопаешь? А я кушать хочу! А тоже, чуточку, человек, пусть и с хвостом!

  Так и девочка Оля, словно ангел, смотрит на мир взрослых, как на рай. Словно в телескоп своей мечты и нежности она смотрит на маму и папу.. со своей маленькой и уютной планетки детства.
  Вот, мама пришла с работы позже чем всегда. К вечеру. Она весь день ждала её, прильнув носиком к оконному стеклу.
  Папа тоже пришёл поздно и ругается на маму. Почему он ругается? Для детей, это какая-то квантовая механика: всё равно, что была бы странная связь, между тем, как качнулась веточка сирени на улице, и тем, что умер человек в парке.
  Ну пришла мама поздно, и что? Она же улыбается, она обняла свою дочку! Зачем обзывать маму?

  Мама жарит бифштекс, вдруг прислоняется к стене, и тихо говорит, со слезами в голосе: господи, я больше не могу так жить!
  И через секунду: как устали мои ноги… весь день на ногах.
  Оленька, как ангел, садится на корточки перед мамой, и ласково гладит её ножки, словно это уставшие зверьки, которым нужна забота.
  Ну как тут не улыбнуться маме?

  Мне нравится смотреть на женщин, как чуточку на инопланетян. Как порой европейцы смотрят на русских, особенно когда только стал сиять свет Достоевского, Пушкина, Толстого.
  Как так? Жили в своих степях, снегах… на них смотрели свысока, и вдруг.. такой свет просиял, какого ещё не было в мире, в искусстве. Откуда? Как? Чудеса..
  У женщин и правда, особый взгляд на мир. Я этим взглядом.. дышу, словно это воздух моей родной планеты.
  Я так перед сном смотрю на фото смуглого ангела в зелёной футболочке, и нежно улыбаюсь: инопланетяне в зелёных футболках… милые. И улыбка моя, как нежный Вергилий, проводит меня, за руку, в царство сна и тоски по любимой.

  Вот и в рассказе, мужчина бы, так чутко не написал: мать в аду, как на расстреле, прислонилась к стенке.. жить больше не хочет, а дочка… как ангел, как ребёнок-Христос, склонилась к ногам мамы и гладит их… гладит, словно это живые и грустные, раненые существа: не все мужчины знают эту тайну женщин: иногда кажется.. что милые ноги женщин, это и правда, таинственные мыслящие существа, с которыми хочется вступить в контакт. Даже когда женщина спит… хочется нежно поцеловать милые ножки и попросить у них прощения.

  - Непоседа.. ты что делаешь? Целуешь мои ноги, пока я сплю? Зачем?? А я смотрю, что то не то: мне снится странный сон: мадагаскарские бурундучки лижут мне ножки..

  - Смуглый ангел, я по привычке. Пока ты спала, я стих написал и прочёл им. Хочешь послушать? Солнце полуночи, называется. Он о тебе..

  А потом мама читала сказку Олечке, в постели. И Олечка, словно Князь Болконский на поле Аустерлица, лежала и смотрела в потолок, а потом потолок вдруг растаял и проступили звёзды и ангел стал виден.
  А потом.. Оля увидела «с того берега сна», как мама и папа ссорятся в темноте, словно тени в Аиде — шёпотом.
  Ах, эти ссоры взрослых, этим деликатным.. шёпотом, который не забудешь и в аду.

  Отец махал руками, словно они сошли с ума (руки), и угрожал маме.. что убьёт её, как собаку (важнейший символ, потом, мама Оли поведёт девочку в цирк и там они увидят ад жизни мамы, но Оленька этого не поймёт, как и не поймёт адовый образ собачки, которую заставляют ходить на передних лапках). Говорил, чтобы она проваливала и забыла об Олечке..
  А мама тихо плакала, как тень в Аиде.. тень — ставшая веточкой сирени, качнувшейся за окном в темноте.

  Вот так вот тонко, Одоевцева описала, с «берега сна и детства», ад взрослой жизни: любовь. То, что мама Оли.. влюбилась в другого, и захотела уйти от мужа. С Олей. Но он ей это не позволил: проваливай одна!
  На утро мама исчезла.
  И начался детский лимб ожидания и неизвестности: как оловянный солдатик на посту, стояла днём и вечером у окошка холодного, припав к нему носиком и сердцем, а быть может и озябшими снами.
  Страшно это: разлучённые мама и дочка. И ещё страшнее, когда отец, говорит ребёнку — какая мама, ужасная, что бросила их.

  Действие рассказа свершается под Рождество, и, думается мне, Одоевцева, пушкинскую тему Золотой рыбки, углубила экзистенциальной темой… евангельской «неверности» — когда к Марии пришёл ангел и она зачала от него. А не от мужа.
  Ревновал ли муж Марии? Неизвестно.
  Умница Одоевцева, не подаёт символы — в лоб, и потому назвала свою героиню — Аней, а не Марией.
  Но как мы знаем, Анна — это мать Богородицы.

  (К слову, имя Оля — тоже, символично. Я мог бы написать интересный.. и скучный для большинства, пассаж, об отсылке к княгине Ольге, первой на Руси принявшей христианство, и к тонкой игре теней «птичьей темы» всё той же княгини Ольги, и нежного прозвища Оленьки из рассказа — Птенчик, и её ангелах. Но опять же, даже вне этой евангелической символики, рассказ читается мощно).

  Мы не видим любовника Анны, словно он — и не человек вовсе. Словно она изменила быту — с бытием и ангелом, с нечто Небесным, без чего женщина не может жить и без чего её сердце и судьба — умирают, тлеют.
  Это очень важный момент, который уводит читателя от банального и трёхмерного чтения рассказа, с тривиальной историей измены, в нечто потустороннее и горнее.

  До слёз трогает момент, когда маленькая Олечка, остаётся верна маме, как богу, на которого клевещут и которого уже не ждут: он бросил ребёнка… как люди часто думают в муках: нас бросил бог.
  Однажды, соседка говорит Олечке, заговорщицким шёпотом: сегодня вечером будет праздник и тебя ждёт чудесный подарок, о котором ты мечтала.
  Сердце Оли — зацвело, среди зимы. Разумеется, она подумала про маму: она тайно с ней свидится. Разве это не подарок?

  Она лишь этим чудом живёт весь день.. до вечера — века, века!!
  И наконец, соседка, вводит её к себе, и в конце тусклого коридора.. она видит сияющую, нарядную ёлку.
  И под ней — подарки: сладости, плюшевый медведь, ещё что-то, прелестно нелепое.. и ненужное.
  Похоже на дары волхвов. Ненужные, взрослые..  ущербные дары.

  Тут открывается тонкий ад тотального непонимания взрослыми — ребёнка и его боли, его томления по маме, как по богу.
  Словно мир ждёт уже не бога, но — Богородицу, оболганную и изгнанную.
  К чему дары? Что бы купить ими — сердце ребёнка? Залечить ими детскую рану, пустоту без мамы?
  Зачем вообще дары, если нет — Мамы!!?

  На экзистенциальном плане рассказа, речь идёт уже не просто о боге, или ране ребёнка, без мамы, а о том, что мир, с Христом, полный чудес и сытых истин — пуст и нелеп без мамы! Словно образ Христа, целен и небесен, лишь с мамой, словно они одно целое.

  Таким образом, рождественский мотив радостной и зажжённой ёлки с подарками, становится эмблемой ада и безбожия взрослых, пытающихся подменить им — маму, нечто небесное.
  У кого из читателей не дрогнет сердце, когда девочка Оля, не обращая внимание на «чудеса» у ёлки и подарки, отшвыривая их ногой, будет искать вокруг ёлки  — маму!
  

  • Где мама? Мама, где???!

    А глупые взрослые, думают, что девочка просто глупенькая и маленькая. Не ценит, что папа ради этой ёлки работал сверхурочно, он выходит из-за ёлки, грустный…

  
  Выглядит так, словно это — антихрист, который стремится заменить собой — маму.
  Муж в рассказе, как трагический образ — земного быта, милого.. но страшного, ибо он словно бы забыл о Небесном, променял быт, на Бытие, «на работу», и сердце женщины озябло и стало рваться к Иному, небесному.

  И вот, в один прекрасный день, когда девочка Оля спала в своей кроватке, и ей снова снились ангелы (важный мотив: умница Одоевцева, смещает акценты, словно часовые пояса красоты: уже не Богородице снятся ангелы, но её дочке, а Христос, это уже не ребёнок, но — Любовь), она открыла глаза, и увидела.. как на её постели, сидит — мама!

  Словно ангел. Удивительно, не так ли? (NB. и чуточку.. пророчески). На тайном уровне прочтения, Богородица как бы становится — бесприютным ангелом, который похищает своего ребёнка — из кроватки, а на самом деле, из ада, словно она сошла к нему в ад, или в тюрьму.
  В темноте, тайно, оглядываясь на тени листвы на стене, она стала собирать девочку: боже.. откуда у тебя это ужасное красное платье?
  Папа словно купил ей наряд.. инквизитора.

  До слёз трогает момент, когда мама Оли, выносит её на руках, словно лермонтовский ангел (помните? Что по небу полуночи летел с ребёнком в руках? Ах.. все мы, все, просмотрели нежный гений Ирины Одоевцевой! Мы сосредоточились на её муже — прекрасном поэте, на её мемуарах чудесных, и совершенно упустили из виду её дивные рассказы, её экзистенциальные сказки! Быть может Ирина.. по своей силе поэтики, не менее чудесна, нежели её муж поэт, Георгий ИвАнов. Нам всем ещё предстоит заново открыть Ирину Одоевцеву.

  Я безумно рад, что заказал томик с рассказами Одоевцевой! Сделал себе подарок на праздник: за 5 минут до Нового года, заказал книгу: на неё была волшебная скидка — 70%, которая истекала через 30 минут. Всё равно я встречал Новый год — один, с фотографией смуглого ангела на столе, и с пьяным носиком Барсика), и ей дорогу преграждает — женщина, из отеля: тоже, интересный символ: это наш мир. Жуткий и грустный отель эмигрантов..

  Тут как раз ярко звучит нотка пушкинской сказки: Мама Оли, пришла к ней в золотой шубке, как золотая рыбка.
  У Одоевцевой, золотое сияние Богородицы, становится как бы её одеянием, и она исполнит и утолит все печали ребёнка, который мечтает вместе с мамой уехать в милую Россию.

  Помните пронзительный рассказ Достоевского — Мальчик, у Христа на ёлке?
  Думается, Одоевцева, нежно поиграла и на этом произведении: девочка, на ёлке у Богородицы.
  В рассказе Достоевского, голодный и замерзающий мальчик-сиротка, смотрел вечером в зимнее окно, за котором была чудесная ёлка и радостные дети. Смотрел и умирал от холода..
  У Одоевцевой — девочка смотрит на витрину магазина, в котором работает мама, и за этой витриной — чудесная ёлка, и милые зверята, игрушечные.

  Как мы видим, у отца, (точнее, у подозрительной соседки), была апокалиптическая ёлка, а тут — словно бы Та самая, настоящая, божья: потому что.. с мамой.
  Словно это не витрина магазина, а… Вифлеем, где среди зверей, и был рождён Спаситель.
  Удивительно, правда? Богородица работает в магазине детских игрушек…
  Господи… да уже за один этот образ, до которого не додумались бы Пушкин, ИвАнов, Достоевский, вместе взятые, Одоевцеву по праву можно считать великим поэтом!

  Мне бесконечно жаль, что подавляющее число читателей (число близко к 100%), не заметят всей этой символики.
  Это вообще беда — моральной оценки чтения. Это и в жизни — беда. Если бы мы читали этот рассказ у Достоевского, Платонова, Набокова — мы бы пристально присматривались сердцем, к малейшим движениям красоты, символа, и были бы чуткими.

  А тут.. просто малоизвестная эмигранточка Ирина Одоевцева, написала рассказик об измене и о том, как мама похитила свою дочку у мужа: я не шучу, и это не взгляд «свысока». Если вы опросите 100 читателей, вы не увидите у них понимания этой символики, более того — опросите бородатых литературоведов, и у них вы этого не найдёте (про всех не говорю, конечно: верю, что где-то в мире существуют дивные лунатики-литературоведы, а не сухие книжники).
  Хотя, читая рецензии на Платонова, Набокова.. с грустью понимаешь, что часто, дело вовсе не в имени: тотальное непонимание Платонова, Набокова и т.д.. чтение, это такое же творчество, как и написание рассказов, стихов, и оно требует от человека — всего сердца, а не просто, вальяжно развалиться на диване, и читать что-то, от скуки или для удовольствия: преступление читать Красоту, как газету.

  Разумеется, важно — что ты читаешь и — как. Например, мой смуглый ангел — гений нежности: он любит читать тексты, как музыку. Т.е., просто наслаждаясь текстом, и не важно, это Агата Кристи, Набоков или Платонов, и в этом смысле она может прочитать текст, более глубоко, в плане нежности, чем бородатый и всеми уважаемый академик Нехай-Корыто.

  Это же ад чтения, смерть чтения, если ты приходишь на свидание к Прекрасному — с чемоданами умных отсылок и т.д., как часто это делают бородатые, барановидные литературоведы. Иногда, важнее понять нежную музыку чтения, даже пройдя мимо умных отсылок и символов.
  Я к тому, что важна роскошь вариативного понимания Искусства. Но когда Прекрасное, читают как газету.. это уже гибель искусства и мещанство в аду.

  Так и в жизни бывает: мужчина любит женщину.. любит её безумно, быть может так же, как Петрарка любил Лауру, или даже ещё нежнее (мало кто знает, что в своих сонетах, Петрарка, по-мужски вполне, наговаривал на Лауру, как в современных песнях, девушки хают своих бывших, а мужики — своих бывших. Это некрасиво, мягко говоря), но женщина не верит в это, потому что мужчина не выглядит как Петрарка, у него поношенные джинсы, он может быть небрит, у него может даже фингал под глазом, непоседливый хохолок на макушке и перепуганный кот в руках.

  Вы можете себе представить Петрарку с фингалом и с хохолком на макушке? Да над таким Петраркой смеялись бы женщины!
  О мой смуглый ангел.. поверишь ли ты, что я тебя люблю, сильнее — чем Петрарка, любил Лауру?
  Ты не смотри.. что у меня фингал. Я не дебошир и не алкоголик. Пью редко, и то.. с уличными собаками, по вечерам. Читаю им стихи о тебе, неземной.
  Представляешь? Они удивительно слушают мои стихи о тебе. Даже ты так не слушала меня. Так, как они, люди не слушают стихи. Прочту рыжей собачке — Матильде, стих о тебе, а она ласково лизнёт мою ладошку, и снова, готова слушать. Нет, собакам читать стихи гораздо интересней, чем людям: на днях, я читал ей стих о тебе.. и что ты думаешь?

  Она присела возле меня, в снег.. «по своим дамским делам», как это бывает у собак — с гамлетовским видом, словно ей открылись последние и трепетные тайны вселенной. Разумеется, стих пришлось подправить. Зато у неё была искренняя реакция. С людьми бы это было ещё забавней, чем с Матильдой, если бы они так делали. Вот бы ты меня так слушала, ангел мой. Я в хорошем смысле, ты не думай. Просто от Матильды, я нежно не знаю чего ждать, и это тоже чем-то похоже на жизнь и даже ангела — на тебя: она может после стиха, опустить загрустившую мордочку на мои колени, погреться. Может присесть в туалет, не стесняясь меня, словно я Робинзон, а она — милая Пятница, а может лизнуть мне ладошку, или робко повыть.

  Ах.. мой смуглый ангел, я отдал бы всё на свете, чтобы поменяться с Матильдой местами: ты бы сидела на лавочке, в московском парке, читала мне письма свои нежные, странные, как поэт, а я.. пегий непоседа, с хвостом, зарывался бы мордочкой в твои милые колени или лизал бы твою улыбающуюся ладошку.
  Но ты не думай, фингал я получил не от Матильды, не в драке: я просто открывал холодильник: дверцей ударил себя в правую бровь.
  Дело в том, что я поэт, и живу в странном, таинственном мире: за каждым кустом мгновения, прячутся опасности и экзистенциальные угрозы (особенно если мы с Барсиком выпьем. Особенно.. если ты получил от ангела странное письмо в ночи, и.. зачитывшись им, открыл холодильник, а голову не убрал: бац..).

  Конец рассказа, многих поразит в самое сердце, как это всегда бывает у Одоевцевой.
  Два русла — евангельское, и русской сказки, грустно сливаются, и на берегу жизни, трепещет, как рыбка, обнажённое сердце женщины… словно бы говоря о том, как бесконечно не хватает всем нам — Евангелия от женщины, в прямом и переносном смысле, ибо без него — что-то главное упускается и в любви и в понимании бога и жизни.
  Всё не то и всё не так, без этой сказки женского сердца, которую не хочет замечать мир мужчин. Вообще — мир.
  Нет праздника в этом мире — без женщины. Если сердце женщины несчастно, то всякий праздник и бог и жизнь — неполноценны.
  Завершу рецензию, строчками Марины Цветаевой.

  
  Женщина с колыбели
  Чей-нибудь смертный грех.
  Ах, далеко до неба!
  Губы — близки во мгле…
  — Бог, не суди! — Ты не был
  Женщиной на земле!

  36

  353