Карло Гоцци честно признаётся, что эта сказка была написана как "шутовская преувеличенная пародия" на популярные произведения синьоров Кьяри и Гольдони. Не только признаётся, но и повторяет это утверждение несколько раз в тексте самой пьесы:

-- Я очень благодарен синьору Кьяри, который в своих произведениях дал мне несколько образцов для преувеличенной пародии характеров... -- Так говорилось для того, чтобы осудить произведения синьора Кьяри и синьора Гольдони, которые, будучи написаны мартеллианскими стихами, утомляли однообразием рифм... -- Это была язвительная насмешка над «Аттилой» синьора Кьяри... -- Я бесконечно обязан синьору Кьяри за превосходное впечатление, которое производила эта дьявольская пародия... -- Синьор Кьяри хвастался пиндарическим и возвышенным стилем, но я должен сказать, с вашего позволения, что в семнадцатом веке не было у нас ни одного столь напыщенного и безрассудного писателя, который превзошел бы его невероятные ошибки...

Подобными открытыми замечаниями-высмеиваниями пересыпан весь текст. Может сложиться впечатление, что никаких иных целей Гоцци не ставил, кроме задачи - предложить актёрам выйти на сцену и всячески хулить мартеллианские стихи, от которых случается несварение, депрессия и даже смерть. Но автор упоминает и о благородной миссии - театральное представление было организовано в поддержку труппы Сакки.

Немного истории. Труппа Антонио Сакки гастролировала по Португалии, где перенесла ужасное землетрясение (в Лиссабоне) и возвратилась в Венецию совершенно без средств. Репертуар у артистов был слабый и неинтересный, а местные зрители привыкли ходить в театр на пьесы Гольдони и Кьяри. И вот 25 января 1761 года, в дни зимнего карнавала, труппа Сакки сыграла совершенно новую форму - фьябу "Любовь к трём апельсинам", в которой Карло Гоцци новаторски объединил сказку и комедию масок. Пьеса выдержала семь представлений в течение карнавала, который уже приближался к концу. Это был успех. Закралось и неприятное впечатление: успех фьяб Гоцци разорил театр Гольдони и он вынужден был эмигрировать во Францию, Кьяри - в Америку. Отрицательный отклик чуть развеяло признание драматурга в том, что последующие годы пьеса повторялась без преувеличенной пародии на вышеупомянутых поэтов.

Знакомство с фьябами Гоцци у меня состоялось раньше, поэтому готовилась встретить такое же яркое действие в масках по мотивам сказочного сюжета. Маски были, сказка со всеми атрибутами (Воротами, покрытыми ржавчиной, голодным Псом, полусгнившей от сырости колодезной Верёвкой, Пекаркой, подметающей печь собственными грудями) тоже была. Карточное королевство и обязательные персонажи короля, принца, принцессы, министра и других присутствовали. Фея Моргана представляла карикатуру на синьора Кьяри, а маг Челио - карикатуру на синьора Гольдони. Это всё в пьесе имелось, а вот диалогов - практически нет, за исключением перепалки Челио и Морганы, то бишь синьора Гольдони и синьора Кьяри, в третьем действии. Карло Гоцци словно бы наблюдает за пьесой со стороны и описывает увиденное в прошедшем времени, при этом лишь раскрывая тему разговоров. То есть, актёры придумывали сами, какими словами им разжалобить зрителя, высмеять отрицательных персонажей или подбодрить положительных. Вот небольшой фрагмент фьябы:

Бригелла произносил патетическую речь, соболезнуя актерской труппе Сакки, правда, не называя ее по имени, но так, что легко было понять, кого он имел в виду. Он оплакивал почтенных и заслуженных актеров, притесняемых со всех сторон и потерявших любовь той публики, которую они обожают и для которой они столько времени служили развлечением. После этого он уходил под аплодисменты зрителей, превосходно понявших истинный смысл его речи.

Я читала этот пересказ, представляла эксперимент, но придумать не могла, как это оценить? По какой шкале ценностей? Наверное, истинную оценку может дать лишь тот, кто наблюдал действие на сцене.

Как гласит предание, пьеса эта была создана драматургом на спор: повстречав в книжной лавке другого Карло, Гольдони, похвалявшегося своими успехами на поприще комедии, будущий автор «Трех апельсинов» пообещал написать пьесу, в основе сюжета которой будет сущая пустяковина, и добиться значительно большего успеха. Так и вышло: публика заходилась от смеха, а соперник был совершенно посрамлён. А если еще учесть, что вся комедия была пронизана литературно-полемическими «шпильками», едко пародировала приёмы и сюжетные ходы пьес Гольдони, то представляю, каково ему, считавшемуся в ту пору первым комедиографом Венеции, было находиться в зрительном зале!

Сюжетной основой Гоцци сделал народную сказку, известную с детства каждому его земляку, о приключениях принца, добывающего для собственного излечения три волшебных апельсина. Так родилась первая фьяба драматурга – сказка для театра. Потом он напишет еще девять.

К сожалению, пьеса дошла до наших дней только в виде «разбора по воспоминанию», фактически сценария, с небольшим вкраплением стихов. И я даже не уверена, что существовал ее «канонический» текст: Гоцци оживляет традиции национальной итальянской комедии дель арте, комедии масок, а она во многом строилась на импровизации актёров, поэтому их партии часто не прописывались дословно. Здесь нет характеров, действующие лица – маски, за которыми в данном виде комедии закреплены определенные сценические функции. Меланхоличный принц Тарталья, капризная принцесса Клариче, весельчак Труффальдино, хитрый и изворотливый Бригелла, комический старик Панталоне. Их жесты и реплики подчеркнуто преувеличены и броски, перемежаются шутовскими, фарсовыми сценами. Как и в любой сказке, добро здесь будет сражаться со злом и, конечно, победит его. Представители волшебных сил – фея, маг, дьявол, волшебница-великанша – будут помогать либо «нашим», либо их врагам.

Конечно, сегодня эта пьеса представляет собой скорее «музейный» интерес, а ее литературно-пародийный слой понятен лишь специалистам. Однако в своё время Гоцци сумел убедить зрителей и собратьев по перу, что комедия масок, живущая по особым законам, исполненная атмосферы безудержного веселья, стихии площадного юмора, – не просто карикатурное легкомысленное действо для простонародья, а воплощение национального менталитета, достижение культуры Венеции.

Не раз признававшись в любви к сеньору Гоцци, я делаю это снова, хотя он, конечно, страшная язва. И сценарист по призванию. И экспериментатор невероятный (несмотря на убеждения). И делает в своем восемнадцатом веке такие постмодернистские вещи, что только аплодировать и не забывать закрывать рот на совсем уж неожиданных словесных экзерсисах. Если вдруг кто не слышал, как-то раз этот милейший сеньор решил помочь труппе Сакки и написать такой вот сценарий для импровизации по следам старой доброй сказки. Он вообще был очень смелый человек, потому что для театра дель арте писать непросто, приемы его и маски использовали все, кому не лень, но делали все-таки пьесы, строгие такие, с действием прописанным до последней ремарки. А Гоцци упорно делает вещи, которые другие драматурги принимать не слишком-то хотели - и то правда, ну как оценить вот этот вот комментарий к свободе выражения, до сих пор ведутся споры, сценарий сам по себе имеет художественную ценность или является лишь подложкой для зрелища? Не думаю, что спору суждено угаснуть в ближайшее время. Вообще когда-нибудь. И тем не менее буду говорить за себя: моё восхищение, сеньор Гоцци, вы в очередной раз рискнули и выиграли, собирали свои залы снова и снова, прохаживались по сеньорам Кьяри и Гольдони, заставляли противников бушевать - и вам все сходило с рук. Как вообще ярый консерватор может быть настолько легким, остроумным и - глядя, казалось бы, в одно лишь прошлое - так далеко забираться в будущее? Ну, культура вечно скачет туда-сюда, пожирает самое себя, чтобы вновь стать своим же двойником. Я люблю эту пьесу, при том, что вряд ли смогла бы её как следует разобрать. Корни сказки, лежащей в основе, уходят в такие дебри, которые искать, пожалуй, следует глубоко в подсознательном (где, как нас уверяют Юнг и ко, спит понимание логики сюжетных поворотов и память предков). Но что, в общем, так восхищает в пьесе-сценарии-комментарии? Он не пытается расшифровывать сказку, объяснять её, он просто накладывает слой за слоем значений поверх: тут и противостояние между ним и Кьяри/Гольдони, и игра в импровизацию, и история меланхоличного юноши, счастливчика по рождению, но совершенного лишенного тем самым какой-либо воли, которого туда-сюда пинает судьба в лице трех богов-из-машины, никак не готовых поделить меж собою власть. Причем где-то комедийные конвенции летят в тартарары, так походя умирают две апельсиновые двушки, и все персонажи только руками разводят: ой, неловко вышло. И просто как бы отодвигают это, будто мусор под ковер заметают. Но смерти-то не мнимы. И это уже не про комедию, это уже про сказку, которой не отсекают конечности в угоду жанра, но оставляют столь же странной и лишенной логики века, дают жить по своим законам. Вообще подобных примеров внутри "Трех Апельсинов" много, пьеса одновременно и поверхностна, и страшно глубока, все зависит от точки, с которой вглядываешься.

А ещё она смешная, правда смешная:

Капризная Клариче хотела, прежде чем возвести Леандро на престол, заключить соглашение о своем праве распоряжаться в королевстве. В военное время она желала стоять во главе войск. Даже в случае поражения она сумеет очаровать своей красотой вражеского полководца. Когда же тот влюбится и будет ею обнадежен, она при его приближении воткнет ему нож в живот.

Или у меня странное чувство юмора. Да. Не знаю. Мне кажется, сейчас какое-то такое время, в которое пьесы Гоцци просто должны открыться заново, и греметь, и переходить из уст в уста, и захватывать виртуальное пространство, как вирус. Не знаю, почему это не происходит. Может, нужно ещё лет десять?