– Да, я тоже видал много картин жизни, – заговорил Ситка Чарли. – Не нарисованных, а таких, которые видишь своими глазами. Я смотрел на них будто через окно, как на того, кто пишет письмо. Я видел много кусков жизни – без конца, без начала, без ясного смысла.
Джек Лондон. Тропой ложных солнц
Начал читать роман на ночь. Ложусь спать, закрываю глаза, вспоминаю прочитанное, и вижу тьму (внутреннюю тьму, а не ту, что сейчас по другую сторону век, в палате хирургического отделения), и в этой внутренней тьме ворочаются стальные шары, отливая цветными оттенками и пятнами боке́. Это пестрота – но странная, блеск – но сдержанный.
Филип Рот жесток к своим персонажам. И циничен, как цинична жизнь. В этом романе цинизм выражается в таких интимных мыслях и действиях героя (роман от первого лица), о которых вслух не говорят и о которых даже неловко читать. (Некоторые называют цинизм откровенностью, а откровенность – цинизмом. Но слово «цинизм» буквально означает «подобный собаке», а собакам откровенность, конечно, не присуща.)
Роман – слоустартер. Сюжет развивается неспешно, предложения длинные, витиеватые, не понимаемые иногда и с третьего прочтения (перевод Веры Пророковой), но потом происходит одно, другое, и будто камень покатился с отлогой вершины горы: сначала катится медленно, а потом уже просто падает вниз. Автор хватает эту махину руками, пытается затормозить, пальцы соскальзывают с шершавой поверхности… Тогда он уводит повествование во флешбэк. Потом делает недопустимое – пересказывает рассказ Генри Джеймса и даже полностью цитирует финальную страницу рассказа… И всё это лыко – в строку, точнее, все эти патчи – на канву с очень хорошим рисунком.
Роман – коллаж, и какой коллаж! Всё подобрано по цветовой и смысловой гамме. И по темпу: темп рваный – как на американских горках. Ну так ведь роман и есть одна из горок бесконечного американского ландшафта, уходящего за горизонт суши, истории, мысли.
Голова трудится впотьмах и отдаёт всё, что имеет. Страсть не имеет сомнений, только цель, и умеет только забирать. «Призрак писателя» сталкивает голову и страсть. Роман о безумии жизни в нескольких контролируемых разумом головах…
Прошла выморочная ночь, наступило утро – и будто ничего не было. Только в персональной бездне каждого из четырёх персонажей, собравшихся на завтрак, сверкают фонарики пучеглазых глубоководных рыб – приманивающе-обманывающие бокé страстей и обид, пищащие ультразвуком. Это они блестели за сомкнутыми веками. За добрым завтраком возник разговор о варёном яйце – всего лишь маленький толчок в земной коре, всего лишь лёгкое движение густой чёрной воды – и вдруг рыбы ошалели и вцепились в глотку друг другу острыми, кривыми зубами.
*
Действие романа развивается в доме Эммануэля Лоноффа, в квадратной конструкции из четырёх персонажей. Единство места, времени, действия и квадрата. Пустив начинающего писателя Натана Цукермана в свой дом, Лонофф дал стержень для этого романа. Цукерман ухватился за стержень, который может вытащить его из полыньи неопределённости. Ну а загадочная Эми Белетт вбила в его голову необыкновенно яркие образы и фантазии.
Цукерман вспоминает еще об одном знаменитом писателе, которого видел и был взят в тенёта его обаяния, – о популярнейшем на тот момент Феликсе Абраванеле. Он тоже еврей, как и Лонофф, но моложе и уже американизированный писатель – совсем другой человеческий и писательский тип. Натан Цукерман как будто выбирает себе писательскую судьбу, глядя на эти два прекрасных образца для подражания. И, похоже, он выберет третий путь.
Важнейшая мысль романа: об ответственности писателя – и перед читателями, и перед своими близкими, и перед самим собой. Общего ответа нет: в каждом случае ответственность надо отмерять заново. Безошибочных писателей нет, но есть почти-безошибочные. В этом романе – три почти-безошибочных писателя. Два из них состоялись, третий молод и копит впечатления. Абраванель открыл Цукерману дверцы платяного шкафа, ведущего в Нарнию, в сказочный мир успеха и богатства. Лонофф открыл Цукерману Тайную комнату сомнений и исторической боли. И теперь Цукерману выбирать – быть наследником Слизерина или Гриффиндора.
«Когда вы пишите, вы не такой милый и вежливый, вы другой человек», – говорит маститый писатель молодому Цукерману.
«Пишу – или пищу?» – вот в чём вопрос.
*
Удивляет перевод названия романа: The Ghost Writer – «Призрак писателя». Что это значит? “Ghost writer” – это «литературный негр», но можно перевести и как «писатель-призрак». В самом романе нет никаких литературных негров, тогда кто писатель-призрак?
Провёл на этот счёт беседу с Клодом. Сначала Клод предложил такое объяснение:
– Рот мог намеренно выбрать двусмысленное название, которое отсылает к профессиональному термину “ghost writer”, но на самом деле говорит о призрачности писательского существования – о том, как писатели живут между реальностью и воображением, между жизнью и литературой. Название работает как ловушка для читателя, создавая ложные ожидания.
Это подходит: Лонофф – вполне «призрачный» человек, хозяйством занимается его жена. К концу беседы Клод предложил такое объяснение:
– Лонофф в романе – знаменитый писатель, но его популярность относится к довоенному периоду – к «короткому периоду его литературной славы». В 1956 году, когда происходят события романа, Лонофф живет в уединении. Он остается признанным мастером, но время его активной литературной деятельности и широкой известности прошло. Поэтому Лонофф в каком-то смысле стал «призрачным писателем» (the ghost writer) – тем, кто когда-то был значимой фигурой в литературе, но теперь существует в тени своих прошлых достижений. Интересно, как это контрастирует с молодым Натаном Цукерманом, который только начинает свой путь в литературе и ищет наставника в лице этого «призрака» великого прошлого.
Тоже отличное объяснение.
Но ведь в романе есть еще два «призрака» в доме Лоноффа: мелькнувшие и ушедшие Эми Белетт и сам молодой Цукерман. Эми не писатель, значит, «призраком писателя» может быть Цукерман – он появился у Лоноффа именно как призрак – всепроникающий и всевидящий, узнающий тайны старого писателя. И, судя по всему, покидающий его дом навсегда… чтобы, как оказалось, рассказать о Лоноффе кое-что ещё в своём последнем романе Exit Ghost («Призрак уходит»)! Поэтому призраков в «Призраке писателя» усмотреть можно несколько, но настоящим призраком Цукерман считает всё-таки самого Лоноффа, и много лет спустя этот призрак – уходит… А может, всё-таки Цукерман имеет в виду самого себя? В первом своём романе он пришёл, а в последнем – ушёл, на самом деле ушёл – в вечность. (Надо и его прочитать.) Но если смешать обе версии, то получается так: в названии своего первого романа Цукерман считает призраком Лоноффа, а в названии последнего – считает призраком себя. Так замыкается эстафета писателей-призраков, и в середине этой эстафеты – сам Филип Рот.
*
Некоторые заметки на память.
Насколько разнородная книга! Первая часть – психологическая проза (длинные фразы, тонкие наблюдения, неожиданные мысли рассказчика), вторая – реализм с сатирой и юмором (и пересказом целого рассказа Генри Джеймса), третья – выворачивающая мозг мелодрама (с дайджестом дневника Анны Франк), четвёртая – короткий, но яркий театральный скетч.
Каждая часть развивается как морская волна: долго бежит по поверхности вод, но вот воды мелеют, волна растёт, вздымается и обрушивается с высоты на берег, разбивается на бисер брызг, откатывается назад в изнеможении…. Ветер крепчает, волны бегут быстрее, роман ускоряется. Это выражено зримо и материально: каждая последующая часть становится всё короче и короче – 90, 60, 40, 30 страниц.
Непрерывное ветвление повествования, разные временные пласты.
Во второй части книги читаем довольно язвительную историю из семейной жизни Цукерманов – это яркая иллюстрация завершения двухтысячелетней жизни в рассеянии: уже восемь лет есть Израиль, и те, кто не уехал в Израиль, быстро теряют еврейскую самобытность и без особой рефлексии растворяются в окружающем обществе (в романе это США). Остаётся разве что фамилия. И этот перелом требует фиксации на бумаге. В статье, посвящённой стопятилетию со дня рождения Сола Беллоу (2020) Рут Вайс так охарактеризовала творческую атмосферу 1950-х в США: «В послевоенную пору евреи начинали выходить на передний план англо-американской культуры. Нью-йоркские интеллектуалы – первая возникшая на американской земле интеллигенция европейского типа, сгруппировавшаяся вокруг нескольких журналов и издательств, – понемногу завоевывали известность как писатели, мыслители, критики и профессоры».
Разговор Натана с отцом, а потом полученные им десять вопросов судьи Ваптера сначала ошарашивают очевидностью вывода: не пиши о плохих евреях, не подбрасывай дрова в голову «обычных американцев, мистера и миссис Добрых Людей, которых во всём прочем мы с тобой считаем совершенно безобидными», но у которых «мало любви к евреям». Но сорокашестилетний Филип Рот (роман издан в 1979) в лице Натана Цукермана твёрдо стоит на своём праве писать о евреях правду. Нельзя быть честным, если не писать правду. А если ты не пишешь и не говоришь всю правду – и о хорошем, и о плохом, – то кто тебе поверит? А вопросник судьи Ваптера – это лицемерие.
Эммануэль Лонофф не лучшим образом уравновесил своё творчество и свою личную жизнь. Хоуп Лонофф жалко. Об Эми Белетт исчерпывающе высказалась в финале Хоуп. Нет смысла повторять. Но интересно будет увидеть Эми Беллет в третьем романе цикла, как о том сообщают источники.
К этой рецензии подходят и такие названия:
• Писатель-фразокрут
• Кручина фраз кручёных
• Почти-безошибочный писатель
• Похотная жена писателя
Филип Рот. Фото Nancy Crampton, 1983
64 понравилось
