Притча. Шум и ярость. Когда я умирала

Если ты нужен людям — подожди, когда позовут.

Если человек вбил себе что в голову, то разубеждать его — пустое дело.

- Дарл, а твоя мама кто? - спросил я.

• У меня ее нет, - сказал Дарл. - Потому что, если у меня была, то она была. А если была, значит, ее нет. Нет?
• нет, - сказал я.
• Значит, меня нет, - сказал Дарл. - А это я?
• Ты.

• Ведь ты это ты, Дарл.
• Я знаю, - сказал Дарл. - Поэтому меня и нет, что я для тебя - ты. И для них - ты.

"Тяжелая жизнь у женщин, верно. У некоторых. Моя мама, скажу, умерла на восьмом десятке. Работала каждый день, в дождь и ведро, ни дня не хворала с тех пор, как родила последнего - а потом вроде огляделась вокруг, пошла, взяла ночную рубашку с кружевом, сорок пять лет пролежавшую в сундуке и ненадеванную, надела, легла на кровать, натянула одеяло и глаза закрыла. "Вам теперь за отцом ухаживать, - сказала. - Старайтесь. Устала я." "

В том-то и печаль тоже, что не могут люди совершить ничего уж такого ужасного, не способны на подлинный ужас, не способны даже в памяти хранить до завтра то, что сегодня нависает ужасом.

Вряд ли кто станет со вниманием слушать ход часов. Незачем это. Можно надолго отвлечься, а затем одно "тик-так" враз выстроит в уме всю убывающую в перспективе вереницу нерасслышанных секунд.

Любовь — так он это называл. Но я к словам давно привыкла. Я знала, что это слово такое же, как и другие, — только оболочка, чтобы заполнить пробел; а когда придёт пора, для этого не понадобится слово, также как для гордости и страха.

- Белый плотит негру деньги, а сам знает: приедет другой белый с музыкой и все их себе прикарманит до цента, и опять иди, негр, зарабатывай.

Мэмми говорит, в старину дед твой одному негру тоже переменил имя, и тот проповедником сделался, а после смотрят — у него и десны синие. Хотя раньше были как у всех. А стоит только чтоб беременная какая синедёсному в глаза поглядела в полнолунье — и ее ребенок тоже будет синедёсный. И когда тут по усадьбе уже с дюжину синедёсных ребятишек бегало, как-то вечером тот проповедник не вернулся домой. Рожки да ножки от него охотники в лесу нашли. А кто его слопал, угадай. Те ребятишки синедёсные.

«Наверно, свиньям жалко ту, что утром закололи», — сказала Кэдди.