Музыка горячей воды

Помню, в детстве я читал книжку Хемингуэя. Там один парень всё ложился в постель с женщиной и ложился, но у него ничего не получалось, хотя эту женщину он любил, а та любила его. Господи боже мой, думал я, какая великолепная книжка. Столько веков прошло, а про этот аспект никто не написал... А под конец книжки я прочёл, что ему в войну просто яйца отстрелили. Вот подстава.

Говоря о Буковски, певце «униженных и оскорблённых», не избежать типологических параллелей с другим «литературным мачо» — Хемингуэем: гипертрофированная маскулинность, много женщин, ещё больше бухла и жажды жизни на грани смерти… Только вместо рыбалки, охоты и корриды у Чарльза была страсть к ска́чкам и классической музыке. Истоки этой болезненной «самцовости» — в сложной юности, отсюда — сотворение легенды из собственной жизни, мифологизация личности в стремлении доказать, прежде всего самому себе, что ты — 100%-ный мужчина. Сверх всякой меры. Метод Буковски — «фотографировать» действительность, писать просто и откровенно, быть честным во всём — в своих пристрастиях, желаниях, образе мыслей, языке. Он мог позволить себе роскошь быть собой и жить так, как ему того хотелось, не притворяясь мудрецом или святошей, чтобы понравиться окружающим. Другое дело, что «старый козёл» был безгранично одинок даже в разгуле самой дикой попойки.

Сборник поздних рассказов Чарльза Буковски с лиричным названием «Музыка горячей воды» предельно автобиографичен. Отделить образ его постоянного alter ego Генри Чинаски от личности автора практически невозможно, но и отождествлять их, конечно, не сто́ит. Лирический герой этих зарисовок только и делает, что тунеядствует с сомнительными женщинами, безнадёжно разочаровавшись в дне сегодняшнем, но несокрушимо веря в день завтрашний, — о его писательской работе здесь не говорится ни слова. Между тем, став известным поэтом и прозаиком довольно поздно, лишь к пятидесяти годам, за последующие 25 лет активной работы Буковски успел создать десятки книг.

Если ты писатель, беда вот в чём — главная беда: свободное время, чересчур много свободного времени. Приходится ждать, пока не припрёт, чтобы смог писать, а пока ждёшь — сходишь с ума, и пока сходишь с ума — бухаешь, а чем больше бухаешь, тем больше сходишь с ума. Ничего блистательного в жизни писателя нет.

Буковски прекрасен, чудесен и неповторим. Переводчик... Переводчик, тебе мало испохабленного Селинджера? Ты ещё и на Буковски полез? Почему же данный переводчик полное * не самый хороший переводчик

1. Обилие неоправданного мата Мат русского языка и английского - вещи очень разные. Несомненно, мат в Буковски должен быть, но когда читаешь его через строчку весь энергетически посыл - да как будто и нет его. Ну б, п** - опять, ну и что - зеваешь уже, не обращаешь внимания, контраст между выразительным матом и просто ругательствами улетает в трубу

• Культурологическая беспомощность автора

Герои у него 5(б*) пьют скотч со льдом в каждом рассказе

3. То, что возможно в английском, невозможно в русском если у нас есть absobludylutely это не значит, что может быть - ниб...ьчего итд Переводчик, брось хнёй страдать и пожалей святое.

А Буковски так прекрасен, что это чувствуешь, даже пробираясь через такие дебри.

Из переводной песни слов не выкинешь. Или выкинешь, а, Немцов? А, может, наоборот, добавишь? Сдается мне, что Вы и себя очень показать хотели. Ну да ладно. Перевод, в общем-то, неплохой. Хорошо адаптирован под русского читателя. Даже слишком. Однако, не будем на этом месте топтаться. Поговорим лучше вот о чем: названия рассказов. Люблю интересные названия. А их тут много, есть из чего выбирать. И впрямь музыка горячей воды. Красиво. И очень удачно подобраны. Талант.

По содержанию: обо всем и ни о чем. Литература ли это? А почему нет? Литература, просто другая. Не та, к которой мы привыкли с пеленок: правильная (так кто-то решил), прилизанная, приятная во всех отношениях (и зрению, и слуху, и обществу). В ней нет ни изысков, ни лоска. Но и лицемерия, и фальши здесь тоже нет. Это какая-то особая искренность, настоящесть и, несомненно, индивидуальность. За нарочитыми грубостью и реализмом – обыкновенная человеческая ранимость, которую как ни маскируй, а она все-равно просвечивает, и цинизм, хочет он того или нет, плетется рука об руку с неравнодушием.

Посему Буковски мне видится как бы и вне общества, и над ним, и изнутри его – также. Он любит одиночество и не вылезает из баров, где оно в сто крат явственнее. Высмеивает социум, но этот социум – он сам. Упадок и разрушение? С удовольствием поучаствуем. А потом все опишем, честно и без прикрас.

Раньше это в нем подкупало одних, а сейчас подкупает других. Далеко не всех, а лишь ту часть, что благополучно встроила его в себя и продолжает это делать и дальше. Или это он попал в нужную колею, нашел правильный нерв. Я сейчас не об образе жизни, не о смачных подробностях. Ну, в самом деле: не для того, чтобы узнать, кто сколько чего выпил и каким способом устроил свой интим, его читают. Не подростки, поди. Мне кажется, его читают, поскольку он отзывается в чьем-то собственном мировосприятии, прошедшем поочередно через этапы буйного неприятия, более спокойного разочарования и горького примирения. А потом снова по кругу, с той лишь разницей, что юношеская бездумная бравада сменяется осмысленным и вполне рациональным неприятием действительности, основанным на сплаве знаний и опыта. Но это мои предположения. И только.

Что важно, Буковски пишет просто о жизни. Всего лишь о жизни. Местами она ничего, а местами – дрянная, провонявшая и потасканная. Если не согласны, приглядитесь получше. Там есть на что посмотреть.

Буковски пишет о жизни в себе и о себе в жизни. Получается это у него прекрасно. О себе – в точку (мои аплодисменты). Обычно себя или переоценивают, или, напротив, недооценивают. Он же обладает феноменально точным датчиком самоиронии и самооценки:

Всю жизнь я был андерграундным писателем, а потому знавал очень странных редакторов, но самым странным был Г. Р. Маллох – и его супруга Жимолость. Маллох, бывший уголовник и гальянщик, редактировал журнал «Кончина». Я начал отправлять ему стихи, последовала переписка. Он уверял меня, будто моя поэзия отбила у него вкус к любым другим стихам; я отвечал, что у меня тоже. Г. Р. начал заговаривать о книжке моих стихов, и я ответил, мол, ладно, валяй, выпускай, нормально. Он снова написал: дескать, гонорары платить не могу, мы бедны как церковная мышь. Я ответил в том смысле, что ладно, это нормально, к черту гонорары, я беден, как иссохшая сиська церковной мыши. Он ответил: секундочку, большинство писателей, ну, мол, он с ними знаком, и они полнейшие козлы и люди просто ужасные. Я написал: ты прав, я полнейший козел и просто ужасный людь. Ладно, ответил он, мы с Жимолостью едем в Л. А. на тебя посмотреть. – Мне нравится, как ты пишешь, - сказал Г. Р.- Многое можешь сказать без выкрутасов. – Гениальность, вероятно, - это способность говорить глубокое просто. – Я вас читала, - сказала она. - Вы действительно мощный писатель. Говна в вас тоже порядочно, но воздействовать на человеческие чувства вы умеете. – Ну да, я же герой. Миф. Я не прогнивший, я не продался. На Востоке мои письма идут с аукциона по двести пятьдесят долларов. А я даже мешка пилей купить себе не могу. *** Он растянулся на кровати. Да, хорошо вернуться к Лу. Она ему пользу приносит. И она права – он слишком бухает. Если б Лу столько бухала, она б ему была ни к чему. По-честному, старик, по-честному. Погляди, что стало с Хемингуэем – без стакана в руке и не садился. Погляди на Фолкнера, на них на всех погляди. Опять зазвонил телефон. Он взял. – Чинаски? – Ну? Поэтесса – Джанесса Тил. Фигура хорошая, но в постели с нею Генри ни разу не бывал. – Завтра вечером я бы хотела пригласить тебя на ужин. – У нас с Лу постоянка, - ответил он. И подумал: господи, я храню верность. Господи, подумал он, я приличный человек. Боже. Телефон зазвонил снова. Даг Эшлешем, поэт. – Хэнк, малыш… – Ну чего, Даг? – Я на подсосе, малыш, одолжи, малыш, пятерку. Дал бы мне пятерку, а? – Даг, лошади меня разорили. Ни цента не осталось. – Эх,- сказал Даг. – Извини, малыш. – Ну да чего уж там. Даг повесил трубку. Даг ему и так уже должен пятнадцать. Но пятерка у Генри была. Надо было дать ее Дагу. Даг, наверно, собачий корм жрет. Я не очень приличный человек, подумал он. Господи, да я совсем человек неприличный.

Наиболее показательны в этом плане «Ори, горя» и «Как напечатать свою книгу». Цитаты преимущественно из них. Они же мне и больше всего приглянулись. «Скорбь гнуси» тоже шикарен. И все же, «Как напечатать свою книгу» безоговорочно выигрывает за счет наличия в нем попугая. Такое "милое" создание. Прям как у моей подруги. Попугай – антидепрессант. Пока у меня такого нет, буду читать Буковски. Вообще, конечно, чувство юмора у него отменное. И причем оно легкое такое, ненатужное, неспециальное. Поэтому, когда вам тошнотно и самоощущение на – 451, не читайте Сартра, берите Буковски. Отличное лекарство.

Но, пожалуйста, не читайте Буковски в общественном транспорте! Не надо! А то люди непременно захотят заглянуть в вашу книжку и узнать, что же там такого смешного написано. И не Петросян ведь. И даже не Мартиросян. И начнется: «Ну и молодежь нынче пошла…» Берегите сознание бабушек, им еще до самой старости дожить надо.

P.S. И берегите себя: используйте вазы строго по назначению! Исключительно для цветов, которые вы вот прямо сейчас пойдете и подарите своей девушке. Буковски рекомендует.