Моцарт. В двух томах

Понимает ли кто-нибудь из его друзей, кого они потеряли?

Тело Моцарта пошло в общую могилу, где в три яруса было свалено много других трупов.

Полночь уже миновала, настал понедельник, 5 декабря 1791 года. Часы показывали без пяти минут час, когда Вольфганга не стало.

И вдруг Софи услышала, как Вольфганг пробормотал: «Что делает мир со своими детьми».

Огромным усилием воли Вольфганг заставил себя сесть за стол и приняться за концерт для кларнета. Он старался держать себя в руках и не нервничать – это могло отразиться на вещи – и писал музыку неземной красоты.

Сальери взялся приготовить ужин – он гордился своими кулинарными способностями, – но сам почти ни к одному блюду не притронулся, хотя все выглядело очень аппетитно, и только уговаривал Моцарта непременно всего отведать. Госпожа Кавальери, как и хозяин, едва прикасалась к еде и больше наблюдала, чем ела.

– Реквием должен сочиняться в полной тайне. Ни один человек и, уж конечно, никто из ваших друзей не должен ничего знать. -(Незнакомец).

Высокий худощавый человек посмотрел на него суровым взглядом и спросил:
– Вы господин Моцарт?
– Да. (...). Что вам угодно?
– Не могли бы вы написать реквием?
– Для кого?
– Имя должно остаться неизвестным.
Невероятно! Может, этот человек посланец самого дьявола?
– Это должна быть месса по усопшему. – Вид у незнакомца сделался совсем зловещий. – Заупокойная месса.

– Господу, видно, угодно, чтобы мы испытали величайшее счастье и тягчайшее горе и через это познали бы жизнь.

– Прошлым летом я сочинил три симфонии, но исполнить их никого не уговоришь.
– Позор! – Гайдн был потрясен.
– Моя музыка созревает в тишине. Так я ее лучше слышу.

– Я получаю предложения со всех сторон, Вольфганг, это так чудесно!
А у меня их вовсе нет, с горечью подумал Вольфганг. Почему так немилостива к нему судьба? В чем он провинился? Он не считал себя выше Гайдна, но разве он ниже?

Гайдн был в приподнятом настроении.
– Наконец-то я свободен, Вольфганг! Могу ехать, куда вздумается, делать, что вздумается. 30 лет я прислуживал разным господам, а теперь сам себе хозяин!

Только за работой он забывался и пропадало ощущение, будто вокруг него все рушится.

Джакомо Казанова сказал, что счастлив познакомиться с выдающимся композитором, и выразил надежду, что господин капельмейстер испытывает те же чувства.

«В последние дни Пана постоянно вспоминал Маму, ты ведь знаешь, он до конца своих дней так и не примирился с ее смертью». -(Наннерль).

Могила Папы находилась совсем рядом с Линцергассе – по этой улице они все вместе выезжали когда-то из Зальцбурга в свою триумфальную поездку но Европе.

Один из величайших учителей музыки, каких только знал мир, похоронен здесь; станет ли это когда-нибудь известно людям, с грустью думала Наннерль. Она написала брату, что прах их отца покоится на кладбище св. Себастьяна, при самом входе, на случай, если ему захочется посетить могилу.

Папа умер в безвестности, думала она (Наннерль), а ведь только благодаря ему Зальцбург прославился на весь мир.

Борьба за существование становилась не легче, а все труднее, денег не прибывало, а убывало, и силы не возрастали, а, наоборот, таяли с пугающей быстротой.

- Бедность лишает человека свободы.