Мыслители Греции. От мифа к логике

Жил-был Сократ и ходил он по Афинам и допытывался у людей, слывущих мудрыми, в чем их мудрость и оказывалось, что мудрости у них нет, а есть одна лишь видимость мудрости. Долго терпели Сократа афиняне, но под конец разозлились, приговорили к смерти и убили, дав тем самым финальное доказательство своей глупости, а Сократу – бессмертие.

Я оказалась мало подготовленной к заявлениям о том, что любовь мужчины к женщине — пошлость, а любовь мужчины к юноше — небесна. Н-да... Скрипуче как-то в голове поворачивалась эта идея, не укладывалась, я искала ей оправдания и плохо находила. Разве что одно: да ладно, какое мое дело.
Игнорируя половую предвзятость участников пира как будто несуществующую, я стала отмечать, какие характеристики даются любви как цельному явлению. Вот это уже было интересно. Да: многие признаки оказались универсальными.

Вообще чтение Платона — к прибавлению житейской мудрости. Неожиданно полезными оказались описания некоторых мимолетных ситуаций, например, такой:

(надо запомнить!)

(обращение, прозвучавшее из уст хозяина пира античных времен — не есть ли ключ к великолепному обслуживанию?)

Привело в восторг определение творчества — чемпион по краткости и полноте! Ни добавить, ни убавить:

Системы доказательств, которые применяет каждый оратор — чрезвычайно занимательны. Читаешь и диву даешься: как же так можно повернуть?! Не будучи философом, ни за что не сможешь доказывать так, как доказывает философ.
И уж что совсем поразительно — я нашла в этих речах что-то вроде прообразов. В частности, того, что Бог есть любовь; что Он говорит с людьми через пророков; что любовь и бессмертие тесно связаны; что путь любви есть постепенное восхождение к (Тому, Кто) не имеет природы и не ведает изменения; что дух сильнее плоти...

Познавательная книга.

Пожалуй, первый в мире труд, обрисовавший радости либерализма. Аристотель настолько опередил свою эпоху, что, если бы не отношение к женщинам и детям, этого бородатого грека можно было бы счесть за современника.
Он размышляет над вопросами управления государством( с греч. ''политика'' переводится как ''государство''), попутно брату своих предшественников за ошибочность их суждений. На орехи достается Платону, Сократу, Фалею и все Гипподаму, ибо система каждого имеет свои недостатки и, воздавая одним, ущемляет других. Он же за всеобщее счастье, равенство, братство, со свободой только скверно. Рабы - собственность, часть души, автономно существующая часть тела хозяина( философ представлял государство слаженным организмом). Женщины и дети - практически рабы, только рубашка другая. Их не продают, относятся к данной группе в общем-то милостиво, пока те молчат и раболепно смотрят в рот ''царю'' - главе семейства. Этакий Советский Союз, с той лишь разницей, что у нас хорошо жили за счёт диссидентов, которые валили лес в Сибири( независимо от национальности), а в Античное время за счёт варваров, которые по мнению греков рождались для физического труда и служения.
Из данного труда я узнала:
1. В принципе, Аристотель сформулировал тот закон, который лет в основу пирамиды Маслоу да и экономики в целом

2. В Греции были проблемы с перенаселением, из-за чего гомосексуализм поощрялся как стимулирующий фактор.
3. Уже тогда задумывались над сдерживанием рождаемости, и, видимо, не безуспешно.
4.Взятки существовали всегда, это не наша действительность.
5.Женщин, желающих властвовать, мягко говоря, не любили, и против слабого пола вводилось много законов.
6. Земельная проблема, сформулированная Булгаковым, как ''квартирный вопрос'' испортила людей древности.
7.Государство счастья, построенное на бумаге, - утопия, ибо человеческий фактор испытывает все карты и порождает несчастья. Источник несчастий - желания. Поведение homo sapiens просчитать сложно. Сделать счастливыми всех и каждого - невозможно.
Вывод: ''Политика''Аристотеля является основой познаний в области политологии, экономики и социологии и неотьемлемой составляющей учебного процесса по специальности гуманитарной направленности.

«У меня к тебе вопрос, как к философу. Как именно ты объясняешь себе смысл вот этого мега знаменитого изречения Сократа "Я знаю, что я ничего не знаю"? BeatriceBelial

Да ответ - как философ:) Ну, тут, слава небу, не приходится особенно гадать, так как Сократ через посредство Платона высказался на этот счет достаточно пространно. Во-первых, в «Апологии Сократа» и, во-вторых, в «Теэтете». Я, пожалуй, начну со второго, потому как здесь ситуация проще, ну или понятнее. В «Теэтете» Сократ выступает как своего рода идеальная критическая способность – сам он ничего не знает, зато знает, когда «знает» или «не знает» кто-то другой. То есть кто-то говорит (высказывает нечто, претендующее на звание Истины), а Сократ выступает как высшая критически-проверяющая инстанция – и, если уж и Сократ не может раскритиковать говорящего, значит, тот говорит действительно дело. В любом случае такое критическое, но благожелательное (так как это не критика ради критики, но ради поиска Истины) давление оказывает благотворное воздействие на способность рассуждать. Этот метод еще образно называется «майевтикой» или родовспоможением мысли, - и я не вижу ничего плохого в том, чтобы (не-)лишний раз процитировать соответствующий отрывок:

Дальше...

Это что касается «во-вторых», а теперь я вернусь к «во-первых», то есть к «Апологии Сократа». А там все чуть сложнее, а, следовательно, и интереснее. Смысл в том, что Сократ хочет узнать, кто и что вообще знает, и оказывается, что никто и ничего:) В его «Я знаю, что я ничего не знаю» больше всего иронии в отношении всех тех, кто вроде бы точно «знает». Сократ просто и хочет узнать, что же они такое знают. Далее я предоставляю слово самому Сократу, хотя цитата из «Апологии Сократа» и довольно длинная, но зато и объяснительно-исчерпывающая, а потом я еще кратко прокомментирую его слова, потому что тут возникают некоторые нюансы, которых нет в «Теэтете». И вообще метод Сократа тут предстает в несколько ином свете. Итак, сначала длинная-предлинная цитата:

И вы не шумите, О мужи афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно; не свои слова буду я говорить, а сошлюсь на слова, для вас достоверные. Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она состоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. Человек этот смолоду был и моим, и вашим приверженцем, разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я вам сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат его засвидетельствует вам об этом. Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение – объяснить вам, откуда пошла клевета на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою таким образом: что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не полагается ему это. Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом, собравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку – называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне, – так вот, когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие.

Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался этим и боялся этого, но в то же время мне казалось, что слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что означает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут знающими что–либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я должен говорить правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что пользуются самою большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что считаются похуже, – более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все это для того только, чтобы прорицание оказалось неопровергнутым.

После государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те из их произведений, которые, как мне казалось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что вследствие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей.

Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту ничего не знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими много хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и этим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они грешили тем же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели искусством, каждый считал себя самым мудрым также и относительно прочего, самого важного, и эта ошибка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя, что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как есть, не будучи ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, или, как они, быть и тем и другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня выгоднее оставаться как есть.

Вот от этого самого исследования, о мужи афиняне, с одной стороны, многие меня возненавидели, притом как нельзя сильнее и глубже, отчего произошло и множество клевет, а с другой стороны, начали мне давать это название мудреца, потому что присутствующие каждый раз думают, что сам я мудр в том, относительно чего я отрицаю мудрость другого. А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, все равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и теперь, обходя разные места, выискиваю и допытываюсь по слову бога, не покажется ли мне кто-нибудь из граждан или чужеземцев мудрым, и, как только мне это не кажется, спешу поддержать бога и показываю этому человеку, что он не мудр. И благодаря этой работе не было у меня досуга сделать что-нибудь достойное упоминания ни для города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу пребываю я в крайней бедности.

А теперь обещанный комментарий. Здесь, во-первых, не видно никакого родовспоможения, а видно, что Сократ не видит вокруг ничего, достойного звания мудрости, следовательно, сам и оказывается самым мудрым, раз уж он хотя бы это знает – что ничего не знает. Но, конечно, отсюда при желании можно вывести и майевтику, потому как метод вроде бы тот же самый: выпытывание у говорящего – что же он имеет в виду - вплоть до исчерпывающего объяснения. Но есть один нюанс. Ведь Сократ признает, что поэты создают замечательные поэтические произведения, равно как и то, что ремесленники многое умеют. Следовательно, они рождают вполне «истинные и полноценные плоды», а вовсе не «ложные призраки». И однако Сократ эти плоды не принимает. Почему? Потому что, еще раз вспомнив пример с поэтами, это плоды не мысли, а чего-то другого:

«Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят».

То есть фактически он упрекает поэтов в том, что их поэзия не является рассуждением! Плод их деятельности оказывается хотя вроде бы и полноценным, но не истинным. А, следовательно, все же неполноценным. И в том же он упрекает и ремесленников: сделать что-то они могут, а объяснить – не могут ничего (за исключением своего ремесла). Но «объяснить» – это и есть дело философа, а не государственного мужа, поэта или ремесленника или еще кого бы то ни было! То есть получается, что в «Апологии Сократа» Сократ ищет философов, но не находит, а в «Теэтете», он уже рождает философов (способствует их рождению), хотя и с переменным успехом. Таков видимый мною нюанс.

Далее же следует признать такую майевтику Сократа майевтикой с одной стороны крайне показательной, а, с другой – совершенно неудачной. Это «майевтика философского высокомерия», по ходу которой во весь голос заявляет о себе более широко-распространенный феномен: человек, действующий в той или иной сфере деятельности склонен именно эту сферу деятельности полагать важнейшей по отношению к другим. Происходит это почти автоматически. «Раз уж я решил этим заняться - значит, и важнее ничего быть может. Ведь если могло бы быть – то именно этим «более важным» я бы и занялся» - примерно так размышляет человек. Он выбирает нечто самое важное «для себя», но, чтобы выбрать (укрепиться в выборе), он должен превратить его в самое важное вообще. Пока оно не становится объективированно «самым важным» все время могут возникать сомнения – а нельзя ли выбрать что-то другое, поважнее? Это чисто психологический момент. Отсюда поэт восхваляет поэзию (как нечто не просто Прекрасное, но самое прекрасное), художник – живопись, философ – философию, ученый – науку (смеясь над философией, а особенно когда она пытается и себя назвать наукой), ну а государственные деятели со смехом выслушивают все эти восхваления, прекрасно понимая, что нет на свете ничего важнее и желаннее власти.

Вместе с тем, Сократ, раз уж он искал мудрость, вроде бы не мог поступить по-другому. Ведь действительно ни поэт не мудр, ни государственный деятель. Стремление к мудрости, повторюсь, реализуется в процессе рассуждения, понимаемом как основное занятие в жизни человека. Самое же мастерское владение своим искусством или ремеслом не делает человека мудрецом (философом; мудрецом, строго говоря, не делает человека и искусство рассуждать, поскольку нет такого мудреца, которого Сократ из «Теэтета», понимаемый как воплощение идеальной критической способности, не мог бы поставить на место и даже Платон, я уверен, не является исключением их этого правила). Но это же самое стремление к рассуждению и должно подсказать рассуждающему, что рассуждение не может автоматически считаться чем-то лучшим, по отношению к другим возможным занятиям человека. Прекрасное рассуждение априори ничуть не прекраснее прекрасного стихотворения. Даже наоборот – именно стихотворение прекраснее, рассуждение же в большей степени истинно. Ты хорош в рассуждениях? Но не мудростью единой…

Вот это атмосферка! Вау!
К стыду своему, я не читала раньше античной литературы. Разве что урывками по школьной программе.

Не знаю, насколько адаптированный перевод мне достался, но первое, что меня удивило, это насколько, не побоюсь этого слова, современный слог у Платона. Просто задуматься, чувак жил до нашей эры, а пишет лучше многих наших современников. Я хорошо помню, как читала привет из 15го века Томас Мэлори - Смерть Артура . Или даже из 18го - Гораций Уолпол - Замок Отранто .
Стоит ли говорить, что манера письма у этих авторов была достаточно примитивна по сравнению с нашим временем?
Да, кажется я только сейчас в полной мере осознала, как сильно откатилась культура с падением цивилизаций древних Греции и Рима.

Но вернёмся к Пиру. Удивил меня далеко не только слог, но и содержание. Боже мой, насколько же здорово работала у них голова! По крайней мере в том, что касается ораторского искусства. Если в реальности они доносили свои мысли хотя бы в половину также хорошо, как это передано в книге, то это просто что-то невероятное. Такие беседы, где каждый участник способен не просто высказать своё мнение, но и отлично его обосновать. Интеллектуальные споры, где люди способны уважительно выслушать другого до конца его речи, но при этом не чураются дружеских подколок... Да... Если рассматривать прогресс с этого ракурса, то возможно мы до сих пор не догнали наших античных предков по культурному развитию.

Возможно, стоило бы сказать что-то про сам смысл описанных в "Пире" разговоров, но уже как-то не до этого. Да и зачем пересказывать? Обсудить тему лучше, чем сами действующие лица я всё равно не сумею.
Но вот кажется, осознав свой ужасный пробел в античной литературе я уже с этой книги начинаю в неё влюбляться.
Кажется пора серьёзно пересмотреть свои планы на чтение, потому что теперь я хочу познакомиться с большинством известных произведений того времени.

Давайте откинемся на спинку кресла, как уже давно рекомендует Бил Гейтс, но вместо знакомства с новыми возможностями очередной версии популярной операционной системы представим такую благостную картину...
Сидит поэт на берегу моря, перебирает рукой гладкие камушки и думает: "А не написать ли мне трагедию ямбом или комедию героической рифмой?". Подумал поэт, подумал, но так как парень он был образованный, то знал, что все должно быть по правилам, а правила написаны где? Правильно, в специальной книге, которая называется "Поэтика". Кстати, в качестве небольшого отступления стоит уточнить, что поэтика, как говорит Википедия, это теория поэзии, наука, изучающая поэтическую деятельность, её происхождение, формы и значение, — и шире, законы литературы вообще. Так вот наш поэт берет "Поэтику" Аристотеля и понимает, что писать трагедию ямбом ну никак нельзя, ведь:

Какая уж тут трагедия! Ну хорошо, а что же должна в себя включать трагедия? Думаете это сложный вопрос, что это зависит от автора и т.д.? Да уж конечно!

Вот и краткий план уже готов. А что там с мыслью, можно поподробнее? Конечно можно!

Можно и дальше цитировать этот кодекс поэтов древней Греции, но, как мне кажется, проще взять этот достаточно небольшой труд и прочитать самим.
Конечно, местами эта книга кажется устаревшей, но хорошие люди переходящие от счастья к несчастью - это и сейчас возмутительно, а жалость и сейчас вызывают и достойные и недостойные. Скажите, разве определение комедии, которое дает Аристотель, устарело?

Конечно, сейчас и явные издевательства иногда считают смешными, но разве это так хорошо?
Вердикт: стоит почитать всем увлекающимся литературой, театром и, наверное, историей, хотя:

Мне не нравится ни Платон, не его Государство.

Названный великим мудрецом этот человек "заразил" западную философию двумя фундаментальными ошибками, на излечение от которых ей потребовалось почти два тысячелетия. Первая, что реальные вещи - лишь жалкие копии где-то там пребывающих оригиналов, которые единственные заслуживают изучения, а это якобы возможно путём мудрствования с полным пренебрежением опытом. Вторая, что знания - лишь вспоминание уже имеющегося, что сильно затормозило все попытки расширить или коренным образом пересмотреть сложившиеся основы философии и науки.

А уж его "Государство" не нравится совсем. Во-первых, он выдаёт собственный утопический проект за результат попытки осмыслить идею государства как воплощение справедливости, т.е. не как предлагаемый вариант, а как интерпретацию чего-то глубокого, но единственно правильного. Во-вторых приписывает проект своему учителю Сократу. В-третьих, однозначно предпочитает порядок свободе, уравниловку индивидуализму и принудиловку стимулам. В-четвёртых, считает нужным ввести государственный контроль над творчеством и нивелировать всякое свободомыслие. В-пятых, прямо советует подтасовывать жеребьёвку, обманывая граждан. В-шестых, видит элитой такого государства социальный слой, к которому, конечно же, сам принадлежит - философов. Но только таких, которые всенепременно согласны с Платоном по всем рассмотренным в сочинении вопросам, а их охват довольно широк.

Если определять фашизм как "полный приоритет государства над личностью", а тоталитаризм как "контроль за всеми сферами жизни людей", то Платон попадает под оба определения. Я сначала хотел назвать его первооснователям тоталитаризма, но вовремя вспомнил Шан Яна.

Если вам до сих пор непонятно откуда появился и как объясняется закон Единства времени, места и действия, не можете понять почему в библиотеках соседствуют отделы поэзии и драматургии, не до конца ясны принципы по котором в античности отличали трагедию от комедии и драму от эпоса, то почитайте Поэтику Аристотеля, вам будет интересно.
В этом очень логичном, довольно остроумном и познавательном трактате автор объясняет основные принципы построения поэтических и драматургических сочинений, помогает понять происхождение разных слов (комик, перепетии и др.) и даже приводит в качестве примера краткий пересказ Одиссеи (задолго до современных школьников, ленящихся читать полные произведения). В целом, это сочинение куда более просто и ясно написано, чем вы могли бы подумать, и может быть интересно каждому, а не только литературоведам и знатокам античной культуры.

Пожалуй, главная неожиданность, с которой сталкиваешься при рассмотрении темы: «философы во главе государства» - как она изложена в «Государстве», - состоит вот в чем – Платон рассматривает современное ему состояние философии как нечто если не плачевное, то крайне печально-недоразвитое. Конечно, согласно его словам, именно подлинный философ, просветленный своей способностью к чистому умопостижению, должен снизойти в темноту общественных дел и устроить их на разумных началах. Однако, помимо кромешной тьмы общественной жизни, возникает и другая проблема – где они, эти подлинные философы? Да, этот вопрос, увы и ах, повергает Платона в тот же самый ступор, в который он повергает любого современного человека. Как же это так? – воскликнем мы – разве мы не в Древней Греции, разве речь идет не о том периоде времени, который можно назвать расцветом философии? Разве сама Академия не есть воплощение тех самых «островов блаженных», на которых мысленно пируют все лучшие философские силы, какие только можно себе представить? А вот Платон смотрит вокруг себя, грустит и сокрушается – где вы, философы, ау!... и мечтает о подлинном бытии философии, в противовес нынешнему – мнимому:

Приведу еще один отрывок, даже более важный в контексте предлагаемого рассуждения:

Далее становится ясно, куда клонит Платон, и в чем состоит подлинный смысл слияния философии и власти. Пока общий порядок дел неразумен, не может быть и каких-то отдельно-существующих философских «островов блаженных». Философ укрывается от общественной жизни «за стеной в непогоду», но вполне укрыться невозможно, да и укрываются только единицы. Следовательно, слияние философии и власти (по Платону) для философии полезно ничуть не менее, чем собственно для государства. Более того, именно для философии оно важнее всего, хотя предполагаемое правление философов и осуществляется на благо всех, но ведь высшее благо – это созерцание блага самого по себе, то есть дело сугубо философское. Философы правят, чтобы правила – философия. А пока это не так, философам неоткуда «снисходить» до государственных дел, потому как вместо островов блаженных мы можем созерцать лишь островки обреченных.

Итак, если современному человеку Академия видится неким воплощением «философии как среды», то Платон видит другую картину: он видит совершенно бестолковую общественную жизнь и видит он также жизнь философскую – куда более разумную, но вместе с тем, фрагментарную. Бардак в общественной жизни, можно сказать, естественен, потому как никто из толпы не зрит умом, а только глазами (а потому никто не видит подлинного бытия, а только тени бытия), фрагментарность же умопостижения естественна, исходя из того, что бестолковая общественная жизнь всячески препятствует развитию подлинно философских качеств души. В общем, во-первых, есть толпа, которая совершенно непричастна философии, и люди толпы, которые только грызутся между собой в борьбе за власть (государственные дела), во-вторых, есть софисты (псевдо-философы), которые обслуживают, так сказать, интеллектуальные запросы людей толпы; и, только в-третьих, есть какие-то редкие люди, которые, во всеобщей бестолковой толчее, с трудом, и, можно сказать, чудом сохранили и отчасти развили в себе философские задатки.

Чудом возмужавший философ (а такие, к счастью, имеются), оказавшийся у власти, постепенно исправляет безумие общественной жизни, что в свою очередь способствует воспитанию подлинных философов. Таков магический круг гармонии идеального государства. Созерцание Справедливого и Прекрасного самого по себе является залогом того, что и на практике будет реализован справедливый и прекрасный общественный строй – отсюда же и обязанность, лежащая на философах – заниматься устройством общественной жизни, даже если им не хочется покидать обитель чистого умопостижения – ведь, не устроив общественную жизнь, не доберешься и до этой волшебной обители. И все же высшая цель - это умопостижение, а общественная жизнь… несмотря на все слова Платона, складывается впечатление, что в ней всегда будет оставаться что-то неразумно-темное, да и по словам Платона снисхождение философа к общественной работе есть переход от света к тьме (другое дело, он подразумевает, что тьма это философами будет рассеяна). И идеальным государство может называться только потому, что в нем становится возможным созерцание идей и философия перестает быть чем-то «случайно выживающим» и становится чем-то «полноценно-торжествующим». Мы, однако, видим, что философия как была каким-то «случайно-выживающим» чудом, так им и остается. Это бы и неплохо, если кто-то все же случайно, но выживает, - ненастье же всегда слишком велико, а стена, за которой можно укрыться, слишком тонка.

Какой же вывод сделать из всего сказанного? Я думаю, вот какой: раз уж Платон называет современное ему состояние философии близким к плачевному, то современному философу не стоит называть плачевным состояние философии, каковым бы они ни было. Оно «плачевно» по определению, и другим быть не может и какие-то сетования по этому поводу – пустая трата времени. Нет, надо сосредоточиться на другом – на совершившемся вдруг чуде состоявшегося философского общения, если уж оно состоялось. Большего не мог требовать от философии и Платон, разве что только в идеальном государстве дело обстоит по-другому, но пусть бог философии хранит нас от государства, тем более, от идеального. Идеальной же посчитаем редкую ситуацию, когда философская беседа пробивается сквозь толщу повседневной болтовни и обсуждения «текущих политических вопросов». А реальная Академия пусть так и остается идеализированным символом философского общения.

P.S. Напоследок приведу цитату, которую, возможно стоило привести в самом начале – тот отрывок, в котором рассматриваемая здесь тема изложена наиболее пространным образом:

Дальше...

Во все времена власть имущие предпочитали "удобную", должным образом окрашенную философию, историю и религию для того, чтобы вести не менее "удобную" политику - по отношению к народу. Сократ здесь выступал как смутьян, саботажник. Имея критический склад ума, всё подвергал сомнению, искал, снова сомневался и опять искал ответы на многие, казалось бы уже давно понятные вопросы. Он говорил что не имел отношения ни к политическим ни к общественным делам, тем не менее, ведя поиски ответов в дискуссиях, сомнениях и спорах, по сути этими делами и занимался.

Кто-то из читателей обвиняет Сократа в том, что он не убедительно защищался, но на мой взгляд Сократ защищался благородно, как и положено великому мудрецу, как многие его и считали. После речи в свою защиту, оставил на совести обвинителей вынесенное ими решение о смертной казни, не унижаясь и не цепляясь за свою жизнь.