Отзывы о книге Избранник

Ибо только красота, мой Федр, достойна любви и в то же время зрима; она, запомни это, единственная форма духовного, которую мы можем воспринять через чувства и благодаря чувству — стерпеть. Подумай, что сталось бы с нами, если б все божественное, если бы разум, истина и добродетель являлись нам в чувственном обличье? Разве мы не изошли бы, не сгорели бы от любви, как некогда Семела перед Зевсом?

В своем маленьком шедевре - "Смерть в Венеции" - Томас Манн исследует взаимоотношение аполлонического и дионисийского начал, разума и чувства.

Стареющего Густава фон Ашенбаха посетило опьяняющее чувство любви. С этих пор в нем начинают противоборствовать два начала, символизирующие разум и чувство. После нескольких попыток ограничить себя, сбежать, Ашенбах отдается во власть вакхического состояния: радости, возбуждения. Последующий сон - это символ оргии на руинах разума. Повсеместная смерть - это и табу и одновременно его разрушение. Она умерщвляет волю и освобождает чувственность героя.

При том, что с сюжетной стороны новелла о современности, о любви стареющего (может он и был одним из мертвецов, ибо не жил, не чувствовал?), к мальчику, произведение скорее имеет символический характер. Мальчик - это идол, божок, который столкнул две противоположные силы в душе одного человека. И что самое интересное смерть символическая становится смертью физической, словно начала одновременно и соединились и разрушили друг друга.

В повести «Тонио Крёгер» Манн рассказывает историю юноши с тонкой душой и несчастной судьбой. Его тяга к школьному другу, а потом к девушке оказываются бесплодными, хотя он и старается приобщить их к книгам и музыке. Герой вырастает и путешествует в поисках вдохновения, ведя переписку с русской художницей. Пока однажды случайно не оказывается вновь в одном зале с бывшими друзьями.

Он любил их обоих не в силу каких-то свойств, им одним присущих, или их схожей манеры одеваться, его пленяло в них тождество расы, типа, принадлежность к одной и той же породе людей — светлых, голубоглазых, белокурых, породе, вызывающей представление о чистоте, неомрачённом благодушии, весёлости, простом и горделивом целомудрии...

Манн написал своеобразную повесть взросления и осознания героем своей инаковости по отношению к внешне привлекательным, но духовно далёким для него людям. Романтизация "истинных арийцев" и некой "чистоты расы" со светлыми волосами и голубыми глазами тоже присутствует. Наравне с бисексуальностью главного героя.

«Литература не призвание, а проклятие, — запомните это»

Сразу же признаюсь, что на этой новелле меня то ли поборола усталость, то ли я отчасти пресытилась на время Манном, но произведения мной явно недооценено. Кроме того, нарушила свой внутренний запрет читать хоть строчку о книге до написания рецензии. Теперь в голове кружится хор чужих мнений и высказанных образов, от которых все никак не удается отмахнуться, чтобы услышать свой тоненький и писклявый голос разума.

"Смерть в Венеции" снова о писателе, которого нельзя назвать великим от природы. Нет, он, скажем прямо, полная посредственность, но посредственность очень упорная, добившаяся признания и даже включения в школьные хрестоматии. Только от этого самокопание и недовольство собой не пропадут. Поэтому Густав фон Ашенбах срывается с места и едет в путешествие. Идеальное он находит в Венеции, в лице польского мальчика Тадзио. Страсть к нему, доводящая Ашенбаха до исступления, наносит последний удар здоровью писателя, и он кончает свои дни в последнем взрыве желания маленького мальчика. Тадзио как будто то идеальное и гармоничное, что сам Ашенбах не смог создать или найти до этого.

Интересно описана Венеция, с ее хмурым небом, грозящим уже приближающийся азиатской эпидемией. По идее, это она убила Ашенбаха, но и Тадеуш, которого ласково зовут Тадзио, также несет в себе что-то азиатское и губительное для европейца.

Манн занимательно разбирает внутреннюю жизнь писателя, остается только похлопать ему снова и искать другие книги, чтобы было что под рукой, когда потянет на порцию манновщины.

Говорят, что Манн планировал написать историю о "страсти как помрачении рассудка и деградации" могу сказать, что ему это удалось. Был момент, когда стало не приятно читать, и вот я наткнулась на эту фразу и стала по другому воспринимать эту новеллу. И стало легче и интересней)). Ашенбах, знаменитый писатель в возрасте, которого тяга к путешествиям зовет в Венецию, а и правда

Если за одну ночь хочешь достичь сказочно небывалого, несравнимого, куда направиться?

Пароход везет его к цели

любуясь он думал, что приезжать в Венецию сухим путем, с вокзала, все равно, что с черного хода входить во дворец, и что только так, как сейчас, на корабле, из далей открытого моря, и должно прибывать в этот город, самый диковинный из всех городов

Ашенбах при всем своем величае очень одинок и несчастен, он с детства был больным и хилым ребенком, кажется он боится смерти, она неизбежна, но тут другое, он видит, чувствует ее приближение. Он собирается покинуть Венецию, но зародившаяся больная страсть к ангелоподобному подростку останавливает его.

Одиночество пораждает оригинальное, смелое, пугающее прекрасное - поэзию. Но оно порождает и несуразицу, непозволительный абсурд.

Болезненная страсть Ашенбаха, толкает его на невероятные поступки. Он становится безумен. Когда узнается, что город заражен холерой, вместо того, чтобы бежать и спасаться он остается, думаю, здесь сработало его предчувствие смерти, и не желание бежать от судьбы. Для кого-то смерть это скелет в черном балахоне с косой, у христиан - Ангел смерти, у Ашенбаха смерть - польский мальчик с божественной внешностью. Чем ближе Ашенбах к смерти, тем больше он чувствует привязанность к Тадзио и ему даже кажется, что мальчик тоже обращет на него внимание (думаю у мальчика там сработало чистой воды любопытство, что за странный старый, но молодящийс дед, который преследует его по всюду), но у Ашенбаха на этот счет другие мысли. А еще там есть Венеция и она восхитительна. Больше всего меня покорило, что у Манна она такая же как и у меня, именно такой я ее и представляла, именно такой я ее вижу, каждый раз когда туда возвращаюсь, красивая, мистическая, прогнившая, сказочная с лабирантами вместо улиц и с гондолами, похожими на гробы. Она чарует и заманивает вас своей загадочностью, но с ней нужно быть предельно осторожным, она может погубить.

Это была Венеция, льстивая и подозрительная красавица, — не то сказка, не то капкан для чужеземцев; в гнилостном воздухе ее некогда разнузданно и буйно расцвело искусство, и своих музыкантов она одарила нежащими, коварно убаюкивающими звуками.

P.S. я все это к тому, что если "Смерть в Венеции" не рассматривать, как историю о влюбленном, престарелом педофиле, а смотреть как на философскую зарисовку (кстати, не зря нас Манн отсылает к Сократу), то перед нами прекрасная новелла об одиночестве и смерти.

Mario und der Zauberer – рассказ 1930 года. Семья Манна на отдыхе в Италии, на море. Вокруг муссолиниевская «атмосфера националистической спеси» (Соломон Апт). Немецкую семью Манна вышвыривают из итальянской гостиницы за отказ переселиться с кашляющими детьми во флигель. На пляже итальянцы набрасываются на чету Маннов за то, что их семилетняя дочь сбегала к воде и прополоскала забитый песком купальник. Манн несколько раз объясняет нам, почему не увез семью домой раньше запланированных трех недель. Почему попёрся с детьми на представление гипнотизера-гастролера, закончившееся далеко за полночь, почему не ушел раньше, когда Чиполла уже проявил свою мерзкую сущность. И Манн честно отвечает: он – писатель, и когда он чувствует, как в окружающей обстановке появляется что-то необычное, надо остаться и наблюдать, потому что «необычное само по себе представляет ценность, независимо от того, приятно оно или неприятно… Нет, надо остаться, надо всё увидеть и всё испытать, тут-то и можно кое-чему научиться. Итак, мы остались…» Манны остались, чтобы рассмотреть до конца жалкое подобие того, чтó на их родине, Германии, расцветёт куда более пышным и пахучим цветом через несколько лет. Расхаживающий с кнутом по сцене Чиполла, вихляющиеся в гипнотическом танце зрители – это яркий образ националистического угара. И тот, кто не хочет вихляться, не может целовать в дряблую щеку своего фокусника – тот должен убить и умереть.

Кому язык Кафки и Гессе кажется сложным, тот, скорее всего, ещё не читал Томаса Манна. Погружение в трясину его стилистики грозит необратимыми разрушительными последствиями не только психике, но и чувству собственной полноценности филолога-германиста. Да-да.

Ещё в студенческие годы я читала отдельные главы из "Будденброков" в оригинале, и уже тогда мне казалось, что или тематика слишком уж гнетущая и ощущения вызывает соответствующие, или мой уровень владения немецким ещё недостаточно высок для адекватного восприятия авторской манеры письма. То есть для возможности лёгкого и беспрепятственного проникновения в её тёмные свинцовые воды.

Со "Смертью в Венеции" всё начиналось аналогичным образом: читая, я понимала значение отдельно взятых слов, но воспринимать и осмысливать их как некий единый "гобелен" мозг отказывался поначалу. То есть просто был не в состоянии, потому что "доползая" до конца километрового предложения, являвшего собой целый абзац, забывал, что было в его начале, и потому узор не складывался, и приходилось перечитывать один и тот же абзац несколько раз. А потом...потом я просто расслабилась, и тогда произошло лёгкое и волшебное погружение.

Читая "Смерть в Венеции", надо пытаться не понимать, а видеть, слышать и чувствовать. Это история о бегстве уставшего от творческой рутины писателя в город на воде. Он "бежит" туда в поисках разнообразия, а по сути, пожалуй, забвения. И подсознательно, наверно, ещё и некоего чуда. Возможно, чуда вдохновения. Которое доказало бы ему, что жизнь стоит того, чтобы писать, а писательство стоит того, чтобы жить. И это чудо вдохновения он там находит. В образе самой Красоты, воплощением которой является мальчик Tadzio. Созерцание этой красоты становится для него источником невероятных мыслей и немыслимых чувств, некоторые из которых напоминают то какую-то тончайшую и изысканнейшую поэзию, то абсурдные и даже непристойные галлюцинации. граничащие с извращением. Может, то, что он видел, казалось ему иным и совсем не таким, каковым оно было на самом деле, потому что одиночество, в котором протекало это созерцание, преломляло и искажало созерцаемое?

Einsamkeit zeitigt das Originale, das gewagt und befremdend Schöne, das Gedicht. Einsamkeit zeitigt aber auch das Verkehrte, das Unverhältnismäßige, das Absurde und Unerlaubte.

Одиночество вызывает к жизни самобытность, опасную и поразительную красоту, поэзию. Но оно также является источником извращённого, диспропорционального, абсурдного и запретного. (собственный вариант перевода) А может, всё дело (и причина трагедии) в том, что лицезрение Красоты так же опасно, как наблюдение за Солнцем без защитных очков. И потому восхищение ею способно как вознести в непостижимые высоты, так и низвергнуть в гулкую бездну. Не зря Красота у Манна соседствует со смертоносной эпидемией, и по мере нарастания запретного и опасного чувства в сердце главного героя, в Венеции всё больше неистовствует смертельно опасная болезнь.

на записи, сделанной в 1955 году, можно услышать к тому времени уже почти умершего томаса манна. он читает вслух новеллу о тонио крёгере. таким образом, 66 страниц текста превратились в 211 минут текста. некоторые из этих 211 минут приходилось переслушивать: язык тогда ещё живого классика настолько красив, что определённые пассажи очень хочется переслушать, чтобы понять, о чём, всё же, там говорится.

тонио крёгер – известный писатель, написавший «будденброков» и «волшебную гору». создание этих романов в новелле умалчивается по вполне понятным причинам. во-первых, новелла слишком быстро превратилась бы в ещё один роман, во-вторых, «волшебная гора» тогда ещё не была создана. вместо этого, тонио крёгер рассказывает о своих сердечных друзьях, которые, по всей видимости, в реальности не существовали, и которых придумал томас манн только для того, чтобы разоблачить бесчеловечное искусство. хотя произведение интересно само по себе, один только факт непосредственного контакта с томасом манном, которого я давно привык считать мёртвым, сделал знакомство с книгой событием незаурядным.

В истории «Марио и фокусник» автор с семьёй отдыхают на итальянском курорте времён Муссолини, где становятся свидетелями одного представления, закончившегося трагедией. С первых слов автор словно оправдывается за то, что пришлось увидеть его детям, с чем столкнулись они с женой, что в итоге поведает читателю...

Повесть становится замечательной метафорой наступающего фашизма. Через уродливого иллюзиониста, одурманивающего и манипулирующего людьми, Манн со свойственным ему психодраматизмом и образностью, живописует природу политического и социального тоталитаризма. При этом, представление с фокусами и магией становятся уже завершающим финальным аккордом в этой истории.

Прекрасный совет из этой повести нам:

«Надо ли капитулировать и уходить от переживаний, если они не обещают вам радости или удовольствия? Надо ли "уезжать", когда жизнь становится тревожной и не совсем безопасной или же несколько тяжкой и огорчительной? Нет, надо остаться, надо всё увидеть и всё испытать, тут-то и можно кое-чему научиться»

Грустная история «Маленький господин Фридеман» раскрывает трагедию горбуна, который не по своей воле живёт с физическим недостатком. Несмотря на любовь и заботу сестёр, Иоганн Фридеман жаждет интимной близости с женщиной. Когда же одна из светских дам оказывает ему внимание, любовь героя разбивается о стену холодности и безразличия.

Разве жизнь не хороша сама по себе, не важно, складывается ли она для нас таким образом, который принято называть "счастливым" или нет? Йоханнес Фридеман чувствовал именно так и любил жизнь.

Главная мысль: не надо убиваться из-за различий.

Эту повесть мне захотелось прочитать после отзывов о ней моего друга, который очень любит как само произведение Манна, так и экранизацию Висконти и постоянно пересматривает. Тем не менее хоть повесть мне и понравилась, но все же я не понимаю, чем вызваны бурные восторги. Полагаю, я просто далека от искусства в целом и от всех утонченных метафор и отсылок данного произведения, в частности.

У известного пятидесятилетнего писателя Ашенбаха после случайной встречи с необычным незнакомцем неожиданно возникает непреодолимое желание отправиться на отдых. Это желание в итоге приводит его в Венецию, где он знакомится со златокудрым Аполлоном – 14-летним польским мальчиком Тадзио. И очень скоро восхищение писателя красотой подростка перерастает в одержимость. Манн называет это любовью, но это чувство какое-то маниакальное, герой настолько одержим ребенком, что следует за ним по пятам.

В повести много философских размышлений о месте художника в этом мире, о дуальности человеческой природы. И Ашенбах пытается оправдать свои чувства, хотя и понимает их неправильность и отклонение от норм нравственности. При этом чем глубже становится его страсть, тем страшнее становится эпидемия в Венеции. Словно больной город является отражением больного разума писателя, а смерть становится закономерным итогом. Ашенбах влюблен, но его любовь недостижима и жить без нее он уже не сможет, поэтому, когда он понимает, что больше не увидит Тадзио, единственным выходом становится смерть.

Смертью пронизана вся повесть, Ашенбах встречает незнакомца в Мюнхене рядом с кладбищем, словно вестника. В Венеции сиденья гондолы своим цветом напоминают писателю гробы, а спокойствие и умиротворение поездки на гондоле вызывают у него желание остаться в этом спокойствии навечно. Ашенбах из внешности Тадзио делает вывод, что это болезненный ребенок, который не доживет до старости. Затем эпидемия, уносящая все больше жизней. Все в повести ведет к логичному завершению.

Красивая и очень печальная повесть.