Машенька

Есть фразы, за которые я готова убить.
Не спорить, не приводить аргументы, не вспоминать примеры из жизни.
А просто взять и уе... крепко врезать.

Например, заявления типа: “от хороших жен не уходят” или “мужика нельзя увести, он не собачка цепная”. Дескать, если мужчина уходит из семьи – это его самостоятельный выбор. Значит, и так было не все в порядке, значит, и жена виновата: недоглядела, недолюбила, мало котлет пожарила. А любовница здесь вовсе ни при чем. Она просто мимо проходила, под руку подвернусь, силком не тянула, не-виноватая-я-он-сам-пришел.

Как же хочется врезать!..
Потому что, не стоит обманываться, такие, как Магда существуют, и подобные случаи – не редкость. Конечно, они происходят с мужчинами определенного, тюфякого-сопливого типа, и можно долго разглагольствовать о том, что нафиг вообще такой мужик нужен. Но кто мы такие, чтобы рассказывать безропотной, но мудрой Аннелизе, какой мужчина ей нужен, а какой – нет? Кто вообще может постичь этот секрет мироздания: зачем, почему, каким непостижимым образом двое людей сходятся, становятся одним целым, и соединяют свои черты в новосотворенном человеке?

Да, брак Кречмара с Аннелизе может показаться скучным, пресным и бесцветным. Но, опять же, кто дал право решать? Жена, довольная мирной жизнью, занималась воспитанием дочери. Муж втихомолку грезил о других женщинах и новых впечатлениях. Такое сплошь и рядом. И это была бы типичная история развода и разведение рук “се ля ви”.

Но истинная трагедия в том, что семья разрушилась не под напором яростных чувств или чужой расчетливой воли, а вследствие банального каприза. Магда действовала импульсивно и необдуманно, не было в её поступках даже эгоистичного внутренного оправдания “я достойна”. Нет, всего лишь ленивое, вальяжное “мне хооооочется”. Хочется шоколадку, хочется модные пластинки, хочется новые платья, хочется этого мужчину, да, у него жена и ребенок, но что ж поделаешь, кто ж тогда купит мне шоколадку, пластинку и платья, логично?

Признаться, я всегда завидовала подобным девушкам. Тем, кто сызмальства, чисто интуитивно безошибочно выбирают себе жертву, умеет хватко обкрутить её и высосать все соки. Не криками и требованиями, а невинным закатыванием глазок, сладкими слезками, пролитыми в нужный момент, обиженно вздернутым носиком в момент другой. Девушкам, которые свято верят в ценность своего единственного капитала (того, что под юбкой), и целью жизни ставят выгодное его (в него) вложение.

Но Набоков не был бы тонким психологом, если бы не показал обратную сторону медали. Ведь на каждую такую Магду обязательно найдется свой Роберт Горн. Есть подлость глупая, разнузданная, а есть продуманное, осознанное зло. И даже умных, достойных женщин такой тип может облапошить на раз, а уж изнеженных капризуль трескает на завтрак.

Вот и шагает вместе сладкая троица: тупое жвачное животное, маленькая паразитка, и настоящий клыкастый хищник. И не жаль ни капли ни Кречмара, который в итоге оказался в самой жопе пищевой цепочки. Ни Магду, которую Горн кинет при первом удобном случае, и которая, уж не сомневайтесь, окончит свои дни на панели, безносой двадцатилетней старухой.

Истинное горе в этой истории осталось за кулисами. Нам показали только ложь, подлость, трусость, малодушие. И тем горче понимать, что за обедами в ресторанах, за праздными путешествиями, где-то далеко-далеко, в другой вселенной, есть заплаканная Аннелизе, одинокая могилка и бесконечная печаль. Этот роман о них. Об их трагедии. Остальные недостойны ни строчки.

Никогда не понимала (да и теперь, наверно, все же не до конца) фразу из одной популярной некогда песни: "Но нельзя же быть на свете красивой такой". Хотя сейчас гораздо ближе к ее пониманию - в свете прочитанного мною прекрасного романа Владимира Набокова. Вот нельзя же настолько красиво писать, поражая внимание читателя изящными метафорами, словотворчеством, невесомыми образами, рождающимися словно из ниоткуда, но при этом зримыми и осязаемыми - это своего рода настоящее "преступление" в сфере литературы, ведь читателю придется потом спуститься с небес на землю (к чтению книг, гораздо более просто написанных; представьте, какое это будет разочарование). А если серьезно: то такое уважение к русскому слову, такое мастерское владение им само по себе уникальное явление (я не перестаю удивляться, почему наши современные русские писатели не используют на 100% возможности родного языка?)

Набоковский текст - это всегда невероятное наслаждение для читателя вдумчивого, эстетствующего, ценящего гармонию и сообразность в любых их представлениях - в искусстве ли, в жизни, и в то же время это большое искушение (и наказание) для читателя увлекающегося (и это не в пику кому-нибудь, это я пишу прежде всего про себя) - трудно оторваться от слога и сфокусироваться на сюжете книги.

Набоков-стилист всегда на шаг (а то и на два) опережает Набокова-рассказчика, и очарованные изяществом слога, мы легко и невзначай можем пропустить главное - смысловую наполненность его произведений. Вот потому-то мне всегда они так трудно даются: просто физически сложно оторвать фокус внимания от рассыпанных в вязи набоковского текста красот-жемчужин (выписывая понравившиеся цитаты из книги к себе в блокнот, исписала так, между делом, два блокнота) и сосредоточиться на происходящем, на, собственно, действии романа.

Сюжет незамысловат и незатейлив, но по-своему очарователен, ведь главным героем будет поэт (а впоследствии и писатель) Федор Константинович Годунов-Чердынцев; как водится у Набокова, эмигрант, живущий в Берлине, - так и хочется упомянуть про автобиографичность книги (ведь и сам Набоков тоже жил в Берлине и в те же самые годы), но, как признается сам автор в предисловии к одному из позднейших изданий своего романа, это совершенно не так и не надо искать аналогий между персонажем и им (и как тут не вспомнить в этой связи Владимир Набоков - Подвиг с той же псевдобиографической линией). Тема творчества, вдохновения, работы над созданием литературного произведения - как же все это я люблю (и самое интересное, что брала книгу для чтения, совершенно не знакомясь с аннотацией, поэтому все перечисленное стало для меня приятным сюрпризом).

По сюжету книги, Федор Константинович работает над созданием монументального труда - художественной биографии Н.Г. Чернышевского. И вот чего только я не ждала от романа Набокова, но роман в романе - это оказалось круче любых ожиданий. Нас ждет и довольно большая часть этого романа, и последующая затем критика на этот вымышленный роман - да и вообще по большому счету вся книга Набокова повествует о литературе. Литература словно стала главной героиней этого произведения: постоянные разговоры и споры героев на литературные темы, уже упоминавшаяся работа над книгой; литература проникает в каждую клеточку жизни, заполняя ее собой, облагораживая, видоизменяя, оттого и споры о литературе такие острые - это не что-то там для развлечения, это как новая форма жизни...

И на фоне такой масштабной и всеобъемлющей литературы фигура самого Годунова-Чердынцева съеживается, сужается до мельчайшей фигурки, а жаль...Его мечтания, его чаяния, его тонкая любовная линия с Зиной, чуть-чуть намеком и пунктирно, - как бы хотелось увидеть это в исполнении набоковского пера более выпукло, объемно, законченно, но отчего создается впечатление, что этот герой автору как будто и не важен или же он предлагает дописать его образ читателю самостоятельно - у Набокова ведь всегда такие умные и образованные читатели...

4/5 Возвращаясь на минутку к заглавию книги: "Дар" - это ведь не только новая книга, которую собрался писать Федор. Дар - это то мастерство и талант, которым набоковская проза пленяет поклонников уже долгие, долгие годы...

Для меня "Камера обскура" оказалась совершенно потрясающей книгой, выходящей за рамки любых оценок. Это было похоже на лихорадку, которая сбила меня с ног, так что всё время чтения я не могла больше ничем заниматься. Постоянно хотелось читать дальше, и чтобы роман не заканчивался. Даже когда я очень уставала, то не могла оторваться от чтения. Повествование очень динамичное и держит в огромном напряжении. Про Набокова говорят, что он умеет писать не только красиво и очень поэтично, но и заботится о заинтересованности читателя (как и любой по-настоящему талантливый писатель, по мнению Дм. Быкова). Это очень точно. Уж не знаю, как Набоков написал этот шедевр, но заинтересовывает он с первых страниц. Возможно, это даже лучшая книга из всех, что я прочла за этот год (а читала я много, как художественной литературы, так и научно-популярной). Даже несмотря на то, что тема измены и обмана для меня очень болезненная. Так что читать было больно, но я читала огромными кусками.
Мне нравится, что произведения Набокова - это такое обширное пространство для интертекстуального анализа, при этом, когда приступаешь к нему, то кажется, что в общем-то он совершенно излишен. Автор так виртуозно включает в повествование едва заметные аллюзии, скрытые смыслы и намёки, что выглядят они очень органично и проводить дополнительные раскопки совсем не хочется.
Из таких вот скрытых смыслов я считаю важным отметить только то, что в моём восприятии "Камера обскура" - это совершенно фаустианский роман, в котором фигурируют все необходимые персонажи: поддающийся искушению главный герой (интеллектуал, но слабовольный и раздираемый внутренними противоречиями), фигура Мефистофеля (чья фамилия - Horn, наверное, в оригинале - говорит о многом), несчастная возлюбленная, верная главному герою, но преданная им; посредник между дьяволом и главным героем - ну, собственно, сам искуситель или трикстер (с издевательским именем, намекающим на раскаяние блудницы). Сюжет смерти ребёнка, в которой вроде бы во многом виноват, а вроде бы и нет (достаточно, в общем, чтобы чувствовать себя виноватым) главный герой, также вписывается в фаустианский нарратив, тем более, в упомянутом эпизоде это мастерски передано с помощью фигуры "двойника". Я была просто потрясена тем, как Набоков ввёл в повествование доппельгангера; насколько удачно он воспользовался элементами романтизма в своём "немецком" романе. Серьёзно, от этого у меня просто мурашки по коже пошли, настолько это гениально.
"Камера обскура" - это роман, по своему духу близкий к позднему романтизму, он так хорошо вписан в "канон", но при этом настолько самобытный, что от него ничего не отнять и ничего не добавить. И изменить тоже ничего нельзя. Но, на мой взгляд, он ещё и задаёт важную психологическую проблематику. Например, как же следовало поступить Кречмару в его ситуации? Когда с ним творится что-то совершенно невообразимое, к психотерапевту, как сейчас, не обратишься, а особых моральных установок (кроме исключительно бюргерской добропорядочности) у него нет? Кречмар воспринимается как совершенно отрицательный персонаж и аморальный человек, даже в аннотации о нём говорится, как о духовном слепце, и в целом некоторая укоризненность очевидна. Но в романе есть один, опять же, великолепный эпизод, когда Кречмар размышляет о том, что его жизнь по понятным причинам рушится и есть только один выход... Но этот выход рисуется ему абсолютно серым, безвыходным и безнадёжным тупиком - примерно таким, каким была его жизнь до встречи с Магдой. Поэтому вопрос, как следовало поступить этому человеку - именно в его ситуации, остаётся открытым.

Набоковские романы – это дерьмо в шоколаде!
За нарочитым изяществом слога скрывается злоба.
Набоков, наверное, был самым злым писателем в истории русской литературы. И нисколько не мучился этим, а бравировал. Его эстетическое отношение к реальности, по-видимому, требовало реабилитации зла. А вынужденная эмиграция, потеря статуса, унижение и бедность дали этому художественному принципу обильную эмпирическую базу. Набоков упивался своей злобой, черпал в ней вдохновение. И делал ее литературой.
Вы скажете, что это плохо!
«Пошел вон, жалкий плебей!» – скажет вам Набоков.
И плюнет в лицо.

В романе «Дар» он излил свою злобу на Чернышевского.
Огромная глава номер четыре, треть «Дара», – развернутый пасквиль на несчастного русского революционера.
Набоков атакует Чернышевского по всем фронтам. И высмеивает именно те черты его характера, которые принято считать благородными. Он, например, признает факт аскетизма Чернышевского, как бытового, так и плотского. Но мимоходом прибавляет, что, к несчастью, это приводило к коликам, «а неравная борьба с плотью кончалась тайным компромиссом». Гениальному писательскому чутью Набокова открылось, что «святоша» Чернышевский тайно дрочил. И, конечно, выдавливал прыщи. В романе Набоков не раз живописует «наливные» прыщи. Чтобы все запомнили.

Потом Набоков пишет, что Чернышевский, в силу своих идеалов, всегда стремился помогать людям. Но как? «На каторге он прославился неумением что-либо делать своими руками (при этом постоянно лез помогать ближнему: «да не суйтесь не в свое дело, стержень добродетели», грубовато говаривали ссыльные)». Доброта Чернышевского в рассказе Набокова становиться ужасно глупой. Чернышевский – смешным.

Рассказывая о литературной деятельности своего героя, Набоков оговаривается, что, конечно, «подобно большинству революционеров, он был совершенный буржуа в своих художественных и научных вкусах». Вуаля! Весь революционный пафос Чернышевского разбит. Небрежно и даже без осуждения. Простим его заблуждения, как будто говорит Набоков, он же не знал жизни, не отличал пиво от мадеры, зато все объяснял общими понятиями. Стоит пожалеть.

Именно этим Набоков заканчивает свою убийственную критику. Жалостью. Последняя часть жизнеописания Чернышевского, его двадцатилетняя ссылка, описана с жалостью. С высокомерной фальшивой жалостью победителя к побежденному. С «милостью к падшим». Мол, бедный, бедный прыщавый недотепа, так пострадал по своей глупости! А, казалось бы, даже неплохой человек…

По большому счету, все мы с вами – немножко гопники. Всем хочется про своего недруга сказать гадость, хочется поднять его на смех, хочется видеть его унижение. Мало, кто по-христиански готов врага возлюбить. Но утонченный аристократ Набоков – король гопников. Про своего классового врага он написал почти роман, чтобы все потомки запомнили Чернышевского именно таким: нелепым, униженным. И уникальность Набокова состоит в том, что свой пасквиль он превратил в литературу. Благодаря толстому слою шоколада его злобное дерьмо стало классикой.

Из такой банальной темы только Набоков мог сделать шедевр. Сюжет - классическая уловка бульварного чтива: жил-бил мужик, тихий и невзрачный, жил с женой и ребенком, в общем, простая такая семья. И вот однажды у мужика появляется любовница - простая такая любовница, каблучки-макияж, красное платьице и самый разгар молодости - и он решает оставить семью, предавшись минутной страсти. Простой такой сюжет. Однако каков язык, какова форма! Набоков не был бы Набоковым если бы не его гениальное мастерство написания совершенного текста. Нет в его тексте ничего лишнего. Каждое слово знает свое место. И нельзя его так просто взять и поменять местом с другим - иначе будет не Набоков совсем. Каждое предложение красиво отточено, и когда читаешь "Камеру обскура" удивляешься насколько красивой может быть книга с такими ужасными персонажи и поступками.

Но если говорить еще о чем-то, кроме красоты набоковского слога, то стоит говорить об ощущениях. Они были немного неприятными. Хотя, зачем скромничать - за последнее время ничто не было мне так противно. Знаете, такое чувство, будто я побывала на шоу уродов. Цирковой шатер с кучей мелких уродцев, и глава этих уродцев стоит в центре наблюдая как остальные крутятся вокруг него. Имя этого главного урода - Магда Петерс. И вроде бы смотришь на этих уродов, и понимаешь, что должен смеяться над ними - ведь шоу же, а в горле стоит ком, потому что над таким не смеются. Такое хочется только жалеть, но даже и на это у тебя не хватит силы воли, потому что к таким уродам даже страшно подойти, как бы жестоко с твоей стороны это не было. И не знаешь, удастся ли с ними вообще поговорить как с обычными людьми. Да и нужна ли эта жалость - ведь если они не такие как мы, это не значит, что они несчастливы. Совсем даже наоборот - они принимают свои недуги как данность и знают как пользоваться этим. Недуг Магды в том, что ей пришлось быстро повзрослеть. Ее недуг в том, что уже ее первая любовь превратила ее в шлюху. Недуг Кречмара - его слепота. Причем далеко не физическая, он был слеп за много месяцев до аварии.

А вообще эта книга великолепна. Но не для тех, кто не любит трепать себе нервы. Мне она лично потрепала их немало, начиная с того, что затронула ненавистную мне тему - измену. И измена здесь даже не как предательство. Измена выступает тут в гораздо худшем обличии. Измена в книге - это детская игрушка, с которой играют взрослые люди. Они готовы капризничать, реветь и ломать другие игрушки, лишь бы поиграть с нею. А в итоге страдают другие взрослые. И так во всем мире и каждый день.

Взрослые, будьте взрослыми, а не эгоистичными детьми.
Люди, будьте людьми, а не уродами.

Ностальгическими нотками пронизана вся мелодия романа, связывающая в одно целое тоску по навсегда утраченному: покинутой (но когда-то любимой) женщине и потерянной родине. Образ Машеньки явно соединён автором с образом России. Вынужденная эмиграция – испытание не из лёгких. И людям, на чью долю оно выпало, можно только посочувствовать. Каждый из них выживал, как мог, барахтаясь в засасывающем болоте «великого ожиданья», призрачных надежд и навязчивых воспоминаний.

В книге подробно описаны четыре дня из жизни русского эмигранта Льва Глебовича Ганина, проведенные в размышлениях о своей первой юношеской влюблённости, которая, как правило, бывает недолговечной и давно, казалось бы, забыта.

Живя в Берлине и мучаясь «тоской по новой чужбине», герой неожиданно обнаруживает в столе соседа своё прошлое: фотографию прежней возлюбленной Машеньки. И он с наслаждением глубоко погружается в себя, переживая воспоминания, как действительность. Вспыхнувшая вновь сентиментальная любовь Ганина оказалась смещённой во времени, превратившись в «живую мечту о минувшем». Перечитав сохранившиеся письма девушки, их получатель почему-то уверен, что она любит его и теперь, несмотря на прошедшие годы и наличие мужа. Но эта идеализированная форма любви стала лишь средством, облегчающим эмоциональный голод и одиночество Льва Глебовича.

За несколько дней Ганину удалось повторно пережить прежние чувства и снова их утратить, как это и было в далёкой юности. Жизненная ситуация, требующая завершения в сознании героя, достигла своего финала. И в незаконченных когда-то отношениях была поставлена жирная точка. Гештальт закрыт. На мой взгляд, такой исход – самый лучший и правильный.

Человеку сложно жить в настоящем (здесь и сейчас), если он несёт в себе незавершённые истории из прошлого, нарушающие целостность личности и заставляющие возвращаться назад или углубляться в мир фантазий. Для избавления от этого тяжёлого груза можно попытаться вновь мысленно проиграть прежние события, чтобы окончательно закончить их в своей душе. Такая работа над собой – важный шаг вперёд на пути к самому себе и к нормальной жизни. И Ганин этот верный шаг сделал, приведя в соответствие и равновесие свои два взаимно отражающих мира, на границе которых стоит любой человек. И в уходе прошлого не только из внешней, но и из внутренней жизни героя зазвучала «прекрасная таинственность».

Перед нами написанная с несомненным мастерством история разрушительной страсти, уничтожающей всё на своём пути.

Солидный искусствовед, состоятельный и, как казалось, со всех сторон положительный человек, без памяти влюбляется в юную девочку. В аннотации указан возраст шестнадцать лет, но на деле оказалось, что к моменту встречи ей пятнадцать, и она по возрасту, конечно, ещё девочка, но по сути... Уже совсем не.

Она целенаправленно "доводит до кондиции" потерявшего голову мужчину, желая стать содержанкой, а если получится, то и женой. Расчётливость и талант героини к манипулированию впечатляет. У неё за плечами уже есть опыт подобных отношений, так что искусствовед попал, как кур во щи, но его, разумеется, ни капельки не жаль, как не жаль в этой книге, в общем-то, никого.

Задумавшись об этом, я вспомнила всех персонажей — ведь были же среди них пострадавшие ни за что! Конечно, были. Например, жена искусствоведа и, особенно, его дочь, которая к тому же умирает от болезни и вроде бы это точно должно тронуть читателя. А я, вроде бы, не самый жестокосердный читатель. Но, вот странность, практически не трогает...

Умом я понимаю, что девочку жаль и, может быть, ещё более жаль её мать. Да и героиню-"совратительницу" следовало бы пожалеть, ведь автор рассказывает о её несчастливом детстве, о доме и семье, от которых она бежала во "взрослую" жизнь, где и вынуждена была зарабатывать так, как могла. Хотя и не сказать, что, судя по тексту, у неё это вызвало особые затруднения или терзания. И всё же...

Всё это лишь мои одинокие попытки вызвать в себе те чувства, которые "положено" испытывать. Которые я привыкла испытывать, узнавая о подобном, даже если это чистый романный вымысел. Автор же нисколько не помогает, напротив, он словно отгораживает меня, читателя, от всего происходящего, от персонажей, от их чувств, которые я вроде бы вижу и понимаю, а сопереживания — нет.

Есть прекрасно написанный текст с изумительными яркими и невероятно точными деталями, есть картинка, есть сюжет, есть герои — и непроходимая стена между ними и мной. Не то чтобы я хотела оказаться по ту сторону… Но это очень странное ощущение и понимание. Ощущение холода, холодной описательной точности. Персонажи и их судьбы препарируются, и автор описывает это холодно, и я холодно за этим наблюдаю.

Малоприятный опыт, не говоря о том, что после прочтения хочется... освободиться от всего этого и очиститься, есть ощущение нечистоты и даже мерзости. Хотя никакой "порнографии" в тексте нет, а я не раз читала книги, в которых всё было намного страшнее.

Может быть, именно таков замысел автора: отгородить читателя от происходящего и от самих героев и вызвать чувство гадливости? Не исключаю, что так и есть, хотя... относительно отгородить всё же сомневаюсь. Скорее это особенность автора. Поразительно точный, хирургически точный текст и та отстранённость, которая, наверное, свойственна хорошему хирургу во время операции. Ему не до переживаний, его действия должны быть выверены и точны. Но ради этого ли мы читаем книги?

Кроме того, очень уж неприятный женский (хотя какой там женский, если она практически ребёнок по возрасту!) образ создан автором. Если кто-то и вызывает невольное сопереживание в финале книги, так это герой — тот, который оставил жену и ребёнка, не поддержал жену после смерти дочери, испытывал неукротимую страсть к полуребёнку, пытался застрелить её из ревности… Но именно его автор показывает так, что он начинает восприниматься жертвой. А она — гадюка ядовитая, и нет в ней ничего человеческого!

И вот как хотите, но не нравится мне этот ракурс, совсем не нравится. Хотя встречаются любые гадюки, в том числе и в нежном возрасте. Но её несчастное детство описано настолько вскользь, так… отстранённо, что не вызывает эмоций, а вот страдания бедняжечки практически педофила — в полный рост. Нет, не нравится мне такой подход. Что-то здесь есть глубоко нездоровое уже не только в героях, но и в авторе. Тем более что все мы прекрасно знаем: подобную тему он разрабатывал не единожды.

На общем фоне жертв страстей своих и чужих выделяется один из персонажей — художник, к которому упомянутая выше девица питает страсть и с которым изменяет своему искусствоведу. Этот художник-карикатурист совершенно безжалостная холодная личность, во всём ищет смешное — во всём, но преимущественно в трагичном и болезненном. Ему никого не жаль, он лишь наблюдает и наблюдает радостно — всё это пища для его воображения, материал для работы.

Цитату я существенно сократила, есть там и более неприятные, и более страшные детали. И этот персонаж, по-видимому, может отчасти служить олицетворением и воплощением тёмной силы, которая затягивает в свои сети всех прочих героев книги. Он не создаёт нового, а извращает и глумится над всем вокруг. Очень сильный образ. Сильный и страшный.

Что же касается самого автора, то он меня одновременно восхищает и отталкивает. Для меня Набоков — ледяное и леденящее литературное совершенство. И не мой автор, определённо.

Красивый слог, красивый стиль изложения. Лишь только за это добавила дополнительный балл при оценке. Сама же история - вялая, бездушная.
Где - то в Берлине в начале XX века на отдаленной улочке стоял пансион. Русский пансион с русской хозяйкой и русскими обитателями, которые по разным причинам оказались вдали от своей страны. Меж собой общались мало, друг другу были практически неинтересны. Мне тоже они не показались интересными. Ни один из обитателей пансиона не вызвал эмоций. Ну, может только старый поэт, мечтавший уехать в Париж. Все остальные - серенькие, незаметные, скучные. И Ганин с его воспоминаниями о первой любви, чью фотографию он случайно увидел у соседа по этажу, весь какой - то пресный. Казалось, что способен на безумие во имя любви. Оказалось, что показалось. В очередной раз прочитав Набокова, понимаю, что это совсем не мой автор. Да, красивый слог, но не мое. Знаете, будто надеваю красивое платье, а фасон совершенно не подходит. То ли фигурой не вышла, то ли лекала платья не те.

Давно уже стою перед дверью в большой и красивый, я знаю наверняка, мир Владимира Набокова. Слегка приоткрывала дверцу, заглядывала, подслушивала, но всё как-то, знаете ли, ... то нет подходящих туфелек, то причёска растрёпана, то просто кто-то отвлёк разговором. И вот однажды подумалось - всё равно чулки и помада никогда не будут совершенными, и что же теперь - стоять всю жизнь за дверью? Робко, боясь ступить неловко, и всё равно неуклюже и скованно, я вошла. Голоса, ощущения, запахи - всё разом нахлынуло на меня и затянуло, как ветер затягивает осеннюю листву в прохладную арку дома. В этот мир не входишь, нет, я была неправа в начале, мир этот сам вдруг обволакивает тебя, хочешь оглянуться, чтобы понять, как так получилось, что он вдруг оказался вокруг, но голова начинает кружиться, мысли путаются, и единственный выход - не сопротивляться, не пытаться понять, просто отдаться этому сладостному чувству.

Где это было? Когда это было? И с кем? Берлин? Двадцатые годы? Ганин? Полноте, это было со мной. Разве не я закопалась в бумагах, как старик Подтягин? Ах, милый поэт! Не знаю, как Вашим внукам, вряд ли они у Вас были... а вот внукам Ганина, может быть, и повезло, они, возможно, и правда не очень хорошо себе представляют вот эту чепуху с визами, в отличие от нас, грешных. Впрочем, определённый прогресс есть, в Европе, по крайней мере, уже нет выездных виз. Да-с. И из Берлина в Париж сегодня Подтягин бы добрался безо всяких проблем.

Ну вот, я же говорила, что чулки и помада никогда не блещут совершенством, дались мне эти визы, зацепилась я за какой-то стул Лидии Николаевны, наверное... Не могу нащупать выключатель в этом берлинском пансионе, даром что русском... от грохота проезжающего мимо поезда все мысли сбились, кроме как о переезде больше ни о чём не думается. Да, да, конечно, перенестись отсюда в зелёный летний парк, в Россию, в прошлое, догнать то нежное и хрупкое... но почему догнать? Разве прошлое можно - догонять? А как тогда сказать? Вернуться? - но это не то, почему-то получается и правда, что прошлое можно именно догонять, как бабочку, порхающую с цветка на цветок - такую прекрасную, а вот возьмёшь её в руки, и останется на них немного разноцветной пыльцы, и самое лучшее, что можно сделать - это отпустить её.

Читать Набокова в больших количествах я не могу, это как постоянно есть чёрную икру, запивая шампанским. Привыкаешь, не чувствуешь вкуса. И некоторое время назад я решила сделать перерыв. Вчера чистота эксперимента была нарушена, я взялась за «Камеру обскура».

Жёсткая вещь, но, без сомнений, прекрасная, безумно воздушная, несмотря на специфический сюжет. Я старалась не замечать, что нимфетка Магда уже, как бы, и не нимфетка, девочка повзрослела, хотя успешно продолжает играть в «Лолиту» с короткими красными платьицами и носочками. Но страшно, на самом деле, не это. Пугает то количество взрослых, состоявшихся мужчин, которым для изюминки в сексуальных отношениях нужен ребёнок. Сколько там их было? Кажется, много, я и счёт потеряла. А ведь много раз подчёркивается детсткость облика Магды, да и к тому 16 лет – отнюдь не грань взрослости.

С самого начала Кречмар осознаёт фатальность своего увлечения, но не может сдержаться. Как столь любимые В.В. бабочки, он кружит вокруг источника своего света, теряя при этом всё. По сути он всегда был слепым, не замечая, что происходит вокруг и кто его окружает. Видя нюансы, полутона, тени, он в целом не замечает картины.

Та же история и с Магдой, видя себя гениальной притворщицей и актрисой, она становится всего лишь игрушкой для более опытных кукловодов.

Что удивительно, Горн не вызывает никаких особенно сильных эмоций. Достаточно с него уже того, что для всех в искусстве он останется всего лишь создателем свинки Чипи.