Цитаты из книги Избранное

Их тысячи - и тысячи пустот Оставил сонм ушедших за собою. Их не трубою Славы воззовет Великий день, назначенный судьбою, Но грозного архангела трубою. О, если б дать забвение живым! Но ведь и Слава не ведет к покою: Она придет, уйдет, пленясь другим, - А близким слезы лить о том, кто был любим.

День видел блеск их жизни молодой, Их вечер видел среди гурий бала, Их ночь видала собранными в строй, И сильным войском утро увидало.

В ночи огнями весь Брюссель снял, Красивейшие женщины столицы И рыцари стеклись на шумный бал. Сверкают смехом праздничные лица. В такую ночь все жаждет веселиться, На всем - как будто свадебный наряд, Глаза в глазах готовы раствориться, Смычки блаженство томное сулят.

То смерть не тирании - лишь тирана. Напрасны были слезы нежных глаз Над прахом тех, чей цвет увял так рано, Чей смелый дух безвременно угас. Напрасен был и страх, томивший нас, Мильоны трупов у подножья трона, Союз народов, что Свободу спас, - Нет, в миртах меч - вот лучший страж Закона, - Ты, меч Гармодия, меч Аристогитона!

Но видит он опять, что не рожден Для светских зал, для чуждой их стихии, Что подчинять свой ум не может он, Что он не может мыслить, как другие. И хоть сжигала сердце в дни былые Язвительная мысль его, но ей Он мненья не навязывал чужие. И в гордости безрадостной своей Он снова ищет путь - подальше от людей.

Безумству мысли надобна узда. Я мрачен был, душой печаль владела. Теперь не то! В минувшие года Ни в чем не ставил сердцу я предела. Фантазия виденьями кипела. И ядом стал весны моей приход. Теперь душа угасла, охладела. Учусь терпеть неотвратимый гнет И не корить судьбу, вкушая горький плод.

Их нет, как нет, красавица, тебя, Любимая, кто всех мне заменила, Кто все прощать умела мне, любя, И клевете меня не уступила. Что жизнь моя! Тебя взяла могила, Ты страннику не кинешься на грудь, Его удел - вздыхать о том, что было, Чего судьбе вовеки не вернуть, - Придет, войдет в свой дом и вновь - куда-нибудь.

И все же ты, как в древности, чудесен, Ты каждой гранью прошлого велик, Заветный край героев, битв и песен, Где родился божественный язык, Что и в пределы Севера проник И зазвучал, живой и юный снова, В сердцах горячих, на страницах книг, Искусства гордость, мудрости основа, Богов и светлых муз возвышенное слово.

Зато прекрасной Флоренс было странно: Как тот, о ком шептали здесь и там, Что он готов влюбляться непрестанно, Так равнодушен был к ее глазам. Да, взор ее, к досаде многих дам, Сражал мужчин, целил и ранил метко, А он - юнец! - мальчишка по годам, И не просил того, за что кокетка Нередко хмурится, но гневается редко.

Гарольд считал, что взор прекрасных глаз В нем вызывает только восхищенье, И, потеряв его уже не раз, Любовь теперь держалась в отдаленье, Поняв в своем недавнем пораженье, Что сердце Чайльда для нее мертво, Что, презирая чувства ослепленье, Он у любви не просит ничего, И ей уже не быть царицей для него.

Испания, таков твой жребий странный: Народ-невольник встал за вольность в бой. Бежал король, сдаются капитаны, Но твердо знамя держит рядовой. Пусть только жизнь дана ему тобой, Ему, как хлеб, нужна твоя свобода. Он все отдаст за честь земли родной, И дух его мужает год от года. "Сражаться до ножа!" - таков девиз народа.

Гарольд не раз любил, иль видел сон, Да, сон любви, - любовь ведь сновиденье. Но стал угрюмо-равнодушным он. Давно в своем сердечном охлажденье Он понял: наступает пробужденье, И пусть надежды счастье нам сулят, Кончается их яркое цветенье, Волшебный исчезает аромат, И что ж останется: кипящий в сердце яд.

Но нет в испанках крови амазонок, Для чар любви там дева создана. Хоть в грозный час - еще полуребенок - С мужчиной рядом в бой идет она, В самом ожесточении нежна. Голубка в роли львицы разъяренной, И тверже, но и женственней она И благородней в прелести врожденной, Чем наши сплетницы с их пошлостью салонной.

Любимый ранен - слез она не льет, Пал капитан - она ведет дружину, Свои бегут - она кричит: вперед! И натиск новый смел врагов лавину. Кто облегчит сраженному кончину? Кто отомстит, коль лучший воин пал? Кто мужеством одушевит мужчину? Все, все она! Когда надменный галл Пред женщинами столь позорно отступал?

Ты слушаешь, и ты пленен, но, боже! Когда б ты знал, какой была она В кругу семьи, в саду иль в темной ложе! Как водопад, волос ее волна, Бездонна глаз лучистых глубина, Прелестен смех, живой и нестесненный, - И слово меркнет, кисть посрамлена, Но вспомни Сарагосы бастионы, Где веселил ей кровь мертвящий взгляд Горгоны.

Не оттого ль, для битв покинув дом, Гитару дочь Испании презрела, Повесила на иву под окном И с песней, в жажде доблестного дела, На брань с мужами рядом полетела. Та, кто, иголкой палец уколов Или заслышав крик совы, бледнела, По грудам мертвых тел, под звон штыков, Идет Минервой там, где дрогнуть Марс готов.

Не то крестьянин. С бледною женой Он тужит днем, ночей не спит в печали. Их виноградник вытоптан войной, В селе давно фанданго не плясали. Звезда любви восходит, но едва ли Раздастся дробь веселых кастаньет. Цари, цари! Когда б вы только знали Простое счастье! Смолк бы гром побед, Не стал бы трубный зов предвестьем стольких бед.

Великолепно зрелище сраженья (Когда ваш друг в него не вовлечен). О, сколько блеска, грома и движенья! Цветные шарфы, пестрый шелк знамен. Сверкает хищно сталь со всех сторон, Несутся псы, добычу настигая. Не всем триумф, но всем - веселый гон, Всем будет рада Мать-земля сырая. И шествует Война, трофеи собирая.

Теперь лишь в песнях отзвук тех побед, Лишь в песнях вечность обрели герои, Столпы разбиты, летописей нет, Но помнит песнь величие былое. Взгляни с небес на поприще земное, О, Гордость! Рухнет бронза и гранит, И только песнь верней, чем все иное, Когда историк лжет, а льстец забыт, Твое бессмертие в народе сохранит.

И, полный смуты, все вперед, вперед Меж горных круч угрюмый Чайльд стремится. Он рад уйти, бежать от всех забот, Он рвется вдаль, неутомим, как птица. Иль совесть в нем впервые шевелится? Да, он клянет пороки буйных лет, Он юности растраченной стыдится, Ее безумств и призрачных побед, И все мрачнее взор, узревший Правды свет.