Последний день приговоренного к смерти. Девяносто третий год. Рюи Блаз

Данная книга, несмотря на время написания, достаточно актуальна и сейчас. Да, у нас нет гильотин и публичных казней на площадях, но вопрос отмены смертных приговоров продолжает волновать общество.
Правда, вряд ли современному читателю Гюго открыл что-то новое, скорее, это произведение всего лишь повод для размышления, хотя стоит отметить историческую ценность этой книги. Но при этом в ней многое спорно,

Вообще, меня автор не смог убедить, что смертная казнь хуже, чем пожизненная каторга, ведь и сам герой в книге говорит "нет, лучше уж смерть", видя, в каких условиях живут каторжники. Так же остается открытым вопрос, за что казнят этого преступника. Конечно, если он убил по неосторожности или в качестве самозащиты, наверное, можно его пожалеть. Хотя герой романа вообще не упоминает о чувстве вины перед тем, кого он убил. Сожаления о своём поступке я тоже не увидела. Но при этом в книге описывается множество убийц, которые губили невинных людей и не задумывались, что им тоже не хотелось умирать, что остались без кормильца их семьи и какое горе испытывают любящие их люди.
Да и довод, что каторжники могли бы содержать свои семьи, а так, будучи казненными, они оставляют родных без денег, тоже весьма сомнителен, ведь за каторжные работы никогда много не платили.Так же, как и вопрос репутации: казненный родственник или родственник-каторжанин - все это одинаково несмываемое пятно на репутации.
Так что мой вывод - человеколюбие, конечно, хорошо, но аргументация автора не очень убедительна и это произведение недостаточно сильное, чтобы действительно поменять чьи-либо взгляды.

Последний день жизни человека, знающего об этом.
Мука, каторга, истязание, агония.
Медленное, ни с чем не сравнимое мучительное ожидание, когда с каждой минутой из тебя вытекает жизнь и, здесь же, ускоряющийся ход времени, убыстряющийся только потому, что этот день последний - всё, больше он никогда не повторится. Жутко.

Кто этот человек?
Он – преступник? Да. Убийца.
В романе нет никаких подробностей о совершенном преступлении. Думаю, что это преднамеренный ход автора. Ведь уже из предисловия ясна главная мысль Гюго – лишать человека жизни, даже если это преступник, нельзя. Не имеет права человек или группа людей морального права на это. Даже если принять это за аксиому, возникает следующий вопрос: а у преступника какое было право, разве ему позволительно убивать?!
Нет, никогда, ни в каком социуме не удастся получить на все эти вопросы однозначного ответа. Понять и принять можно совершенно полярную точку зрения, в зависимости от того, по какую сторону баррикад ты находишься.
Да, не приведи Господи, влезть в шкуру человека, знающего о своей судьбе. А вы попытались войти в положение тех, кто потерял своих родных по вине преступника? Замкнутый круг. Из него нет выхода. Я не вижу.

Ну да ладно, это все эмоции. А за свою точку зрения, высказанную подобным образом, с присущим ему выразительным стилем я благодарна автору. Ощутить, прочувствовать этот ад получилось.
Это тот Гюго, которого я люблю с детства. Объема только не хватило:)

Небольшая повесть на 90+ страниц от величайшего французского классика, одного из главных представителей романтизма, а также общественного (и политического) деятеля, для которого затронутая тема отнюдь не простой звук, но предмет философских и человеческих размышлений, отзывающийся в нем почти надрывно. Виктор Гюго, сторонник человеческих свобод и противник смертной казни, создает в 1829 году мистифицированный дневник, где во всех эмоциональных подробностях описываются загнанные в угол, затравленные псами правосудия мысли осужденного человека - осужденного и приговоренного к смерти.

Гюго намеренно не разглашает читателю, в чем виновен заключенный и виновен ли он вообще (ведь жертв судебного произвола во все времена хватало с лихвой), но это и неважно - французский мыслитель рассуждает не о невинно осужденных, а о недопустимости смертной казни вообще, по отношению к кому бы то ни было. Почему допускается возможность лишить человека жизни, которая есть у него по естественному праву рождения, маскируя убийство буквой закона? И как можно считать подобное милосердием, когда само знание приговора, ожидание его исполнения - это невыносимая пытка для личности, живой и здоровой, в венах которой струится кровь, для человека, которому еще бы жить да жить? Такими вопросами задается Виктор Гюго в "Последнем дне".

Но что такое казнь вообще? Во все времена, далекие и самые близкие она всегда оставалась театральным представлением. Менялись декорации и фон, но сюжет, главное лицо и зрители оставались прежними, лишь с небольшими допустимыми косметическими изменениями. При ролях же оказывались все - судьи и присяжные, священники и надзиратели, палачи и, конечно, сам народ.

Последняя воля? Да, пожалуйста. Некоторые поблажки в режиме и питании? Почему бы и нет. Обходительное, чересчур вежливое обращение? Само собой. Только не забудьте явиться на премьеру, без вас спектакль не состоится. Но вы не переживайте, об этом мы позаботимся. Вам лишь стоит сыграть свою роль в смерти. Билеты уже раскуплены, и зрители, толкаясь, стремятся занять свои места.

Иронично, но справедливо. "Билеты" на публичные казни действительно часто продавались, но даже без привычного товаро-денежного отношения народ стремился созерцать лишение жизни. И нет, переход к "приватности" казни нисколько не сделал ее благородной - представление как было представлением, так им и осталось, только разыгрываться стало "за кулисами" и/или для избранного круга лиц.

Итак, "Последний день приговоренного к смерти" увидел свет. Однако несмотря на острую тему и интересный подход (и даже в определенной мере благодаря им), отношение современников к повести было не совсем однозначным. Если первоначально опубликованный анонимно "Последний день", как будто на самом деле написанный неким неизвестным заключенным, вызвал у читающей публики ошеломительный успех, то после "открытия" настоящего авторства на Гюго посыпались тонны критики, снисходительных и даже уничижительных комментариев. Только запущенный литературно-культурный механизм уже было не остановить, и повесть не просто заняла свое место во французском наследии, но оказала влияние на подвижные умы и последующие мировые произведения. В частности, Федор Достоевский отмечал высокую роль "Последнего дня" и даже вспоминал это произведение, ожидая расстрела.

До сих пор исследователи ищут параллели в творчестве различных писателей и повести Гюго, иногда обоснованно (как в случае с Чарльзом Диккенсом), иногда сомнительно (как в случае с Владимиром Набоковым. Все-таки в своем знаменитом Владимир Набоков - Приглашение на казнь  он обращался к общему, сложившемуся образу заключенного и тюрьмы).

Но, к сожалению, во мне это произведение Виктора Гюго не отозвалось. Красивый слог, острая тема, но... Возможно не хватило психологизма, возможно не хватило всего. Познакомиться как с важным явлением в литературе было, безусловно, важно, нужно и интересно, однако в отрыве от влияния и наследия повесть показалась какой-то пресноватой. Первоначально даже поставила "нейтральную" 3/5, но по размышлении подняла до "зеленой" 3,5/5, правда все-таки за внесенный вклад в будущее культуры и словесности.

3,5/5

P.S. В процессе чтения успела подумать о других произведениях, где не на последнем месте фигурирует феномен казни, и поняла, что большее впечатление на меня произвел рассказ Франца Кафки  Франц Кафка - В исправительной колонии  .

Перед нами пьеса. Я все же не отношу себя к ценителями данного жанра, но в этот раз мне было интересно. Мало того что я слушала прекраснейшую игру актёров, так ещё и глазами следила за текстом.
Мужская гордость и настоящая любовь, для меня это две главные темы пьесы.
Один министр полиции был отослан в изгнание королевой. За что? Да за мелочь. Подумаешь опорочил девушку, которая после этого родила, и не захотел на ней жениться. Всего лишь пустяк, но королева не спустила это с рук. И вот теперь наш обиженный мужчина мечтает наказать королеву.
План у него 100% процентный. Только исполнить его брат вельможи отказался, но под рукой был слуга похожий на брата, который безумно влюбленный в королеву, нашёл повод быть к ней поближе.
Королева не была распутной и легкодоступной, просто король совсем не уделял ей внимания, она жила как в клетке.

И когда влюбленный юноша стал задаривать её прекрасными слова, она не удержалась и влюбилась. Но наш вельможа был на чеку и ждал именно этого момента, чтобы нанести удар.
Финал оказался шекспировским, но, возможно, справедливым. Были и ещё герои, которые сыграли не маленькую роль в пьесе, но моё в внимание привлекли только эти трое.

Для меня "Девяносто третий год - одна из любимейших книг Виктора Гюго. Несмотря на то, что в жанре она заявлена как исторический роман это верно лишь отчасти. Скорее "Девяносто третий год" не исторический, а историко-приключенческий роман. Так, пролог книги "Содрейский лес", где мы впервые знакомимся с маркизом Лантенаком явно выдержан в стиле типичного приключенческого романа. Дальше Гюго вступает на стезю исторического романиста, описывая в подробнейших деталях всю историю Великой буржуазной революции во Франции. Затем автор опять вкрапляет в ткань повествования приключенческий антураж, изредка перемежая его историческими отсылками в прошлое. В "Девяносто третьем годе" нет правых и виноватых. Благородство героев вызывает восхищение. Наиболее проникновенные части книги - это спасение Говэном маленькой девочки и самопожертвование им ради Лантенака. Один добрый поступок, совершенный на его глазах маркизом Лантенаком, скрыл от Говэна сотни поступков злодейских. Он был поражён тем, что сделал восьмидесятилетний старик. Как он бросился прямо в огонь, чтобы спасти трех крошек. Своим милосердием фанатик Лантенак фактически выкупил себе жизнь.
Несомненной удачей автора является также образ сержанта Радуба. И, в особенности его монолог в защиту Говэна

"Старик хорошо сделал, что спас детей, вы хорошо сделали, что спасли старика, и если посылать людей на гильотину за то, что они делают хорошие дела, -- так пусть все идет к чертовой матери, тут уж я ничего не понимаю!.. Значит, и дальше так пойдет? Да скажите же мне, что все это неправда! Вот я сейчас себя ущипну, может, мне это только сон привиделся? Может, я проснусь? Ничего не понимаю. Выходит, что старик должен был допустить, чтобы крошки сгорели заживо, выходит, что наш командир должен был позволить отрубить старику голову. Нет, уж лучше гильотинируйте меня. Мне оно будет приятнее. Вы только подумайте: ведь если б крошки погибли, батальон Красный Колпак был бы опозорен."

Очень проникновенны страницы Гюго, посвящённые осажденным в замке вандейцам, которые готовятся к штурму республиканских войн. Не может оставить равнодушным сцена их покаяния, где вандейцы исповедуются священнику в содеянных грехах и готовятся к скорой смерти. С какой любовью Гюго описывает эту горстку защитников замка, сколько боли вызывает у него их гибель. Не меньшее мужество выказывают у автора сержант Радуб и его солдаты. Все страницы романа пропитаны неприятием этой братоубийственной войны. Гюго не принимает ничью сторону. Для него все герои "Девяносто третьего года" - это соотечественники-французы и он не может осудить никого из них. Для него, да и для всего французского народа - это национальная трагедия.

Последний роман Виктора Гюго. Однако возникает впечатление, что для автора всё осталось по-прежнему, в тех же принципах романтизма, провозглашённых им в молодости.
Герои романа, прекрасные и противоречивые до одурения, их поступки – это всегда некий красивый жест на публике. Наверное, такое хорошо воспринимать лет в 15. С возрастом подобное видится, как преувеличение и часто совершенно неоправданное.
Но для подростков препятствием явились бы многочисленные перечислительные вставки, состоящие то из восставших вандейцев, то из членов Конвента (порой такой ряд может занимать страницу, а то и более). Иногда Гюго пускается в историко-архитектурные экскурсы. Веет самоповтором…
Все герои говорят примерно одним и тем же текстом, напоминающим монолог эпохи становления французского романтического театра; исключение сделано для исторических лиц (Дантон, Робеспьер, Марат), реально существовавших: материала, видимо, хватило. Здесь раскрываются все публицистические штампы Гюго, его весьма плоская философия истории. Я вспоминал, что этот же автор написал «Собор Парижской богоматери» и не верил…
Очень убоги в романе афоризмы Гюго, за редким исключением:

(С. 168)

Что значит для человека смерть и так ли страшно её потерять? Видит ли смертник всю свою жизнь за мгновение до того, как лезвие гильотины навсегда положит конец его бренному существованию? Это те вопросы, ответы на которые не найдёте в книге, но которые наверняка будут вас интересовать. И так ли вообще законно отнимать её – эту жизнь. Любому, ведь он – тот другой – её не дарил.

Виктор Гюго всегда был мастером психологической прозы. Мрачно, ненавящиво, да так, что ещё долго размышляешь над прочитанным. И всё же мне показалось – автор подобрал какой-то слишком односторонний подход. Его позиция ясна, но мы видим лишь то, что сам Гюго хочет нам показать. У медали ведь всегда есть обратная сторона. Герой страдает и понимает, что поступил неправильно. Что ту самую смерть заслужил, но не это гложит его. А жена, дети, близкие, которые также будут страдать, ведь лишатся своего единственного кормильца. Читатель так и не узнает, что совершил преступник. Он совсем не переживает за тех, кого сам лишил кормильца. Ему не жалко жертву. Зато очень много стенаний о себе самом, о некомфортной тюрьме, мрачных и злых охранниках… Как-то не очень он задумывался об этом перед тем, как своё злодеяние совершить.

Читатели уже очень много рассуждают о смертной казни, и я не буду вступать в их ряды. Это философский вопрос, который решали давно и будут биться ещё очень долго. Сама же книга совсем небольшая, хотя и читать её пришлось относительно долго. Слушал её в формате аудиокниги, чего вам очень не советую. Постоянный кашель, посторонние звуки, сбивчивая интонация или вообще отсутствие таковой.

Долгое время памфлет представляли как реальный дневник приговорённого к смерти. Хотя это, конечно, по вполне понятным причинам совсем невозможно. Выступая против смертной казни, сам Гюго в обширном предисловии приводит многочисленные жуткие примеры, правдивость которых, мягко говоря, вызывала сомнение.

Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы.
Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта?
И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

Я люблю Гюго за его плотность повествования. Читаешь и не видишь лишнего, не видишь сквозных моментов. Благодаря этому, восприятие текста получается более глубоким, а эмоции сильнее.
Смертная казнь. Как легко было лишить человека жизни. Многие-то были неповинны. Но даже если это доказывалось, то вернуть ни чего было нельзя. Смертная казнь, с помощью палача, гильетины или повешения, своеобразное шоу. О человеке будут плакать только единицы, остальные пришли поглазеть от скуки, любопытства. Как только голова катилась в сторону, интерес пропадал.
В своём повествовании Гюго привёл несколько примеров того, как, казалась бы сиюминутная смерть превращалась в пытку. Пять раз палач ударял и все время промахивался нанося смертнику невыносимые боли. Описывать смерть этого человека я буду, там вообще жесть. А люди стояли и смотрели, когда он кричал о помощи и прощении.
Наш герой приговорен к смерти. Конечно у него был шанс на всю жизнь стать каторжником, но там такая участь, что и врагу не пожелаешь. Приговор вынесен и с этой минуты жизнь разделилась на до и после.
Очень подробно описаны его мысли и переживания на маленькую дочку, которую ему разрешили увидеть перед смертью. Но трёх летний малышка, год не видевшая отца, его не узнала и называла дядей. Его желание в последний день помолчать, окунуться в свои мысли передавалось со страниц.
Очень поразил охранник своей тупостью. Конечно, на его счёту таких смертников куча, но подойти к человеку, который доживает последние часы своей жизни с такой дуристикой, ещё больше показывает, что человеческая жизнь ни чего не стоит.
Сложное, глубокое произведение, да Гюго других и не пишет.