Сочинения в двух томах. Том 2

дадаявернулсяприветвсемскемдружилпардонесликогообиделнеисключеночтонаписавдветрирецензииясноваудалюаккаунтибонезачем

Как-то в полночь, в час угрюмый, перебирая книги, хранящиеся на антресоли, - последовательно: беру одну, зыркаю глазом, что за книга, кладу на другое место, - я не заметил, как вырвалась одна из … и шлёпнулась на пол. Это оказалась (читанная, само собой, читанная!) книга Кеннета Славенски «Дж. Д. Сэлинджер. Человек, бредущий через рожь» (я бы назвал её «Последний и лучший из Питеров Пэнов») с великолепной фотографией на обложке. Не в моих правилах игнорировать подобные «наводки». Я начал её перелистывать.
Сперва автор (он вёл сайт, посвящённый творчеству Джерри) рассказал, каким образом настигло его известие о смерти Сэлинджера и поделился своими попытками родить на свет Божий не сентиментальные, не слащавые, не пошлые и вульгарные, и не лицемерные прощальные слова на кончину любимого писателя. В итоге он сошёлся на том, что лучшее, что мы может сделать ввиду этого события — это {читать и перечитывать классику} ещё раз, «в первый ли, в двадцатый ли раз», («сколько уже раз? Тысячу раз!») внимательно прочитать творения Сэлинджера. Дело, нужно сказать, благородное, тем паче, что к творчеству Сэлинджера мне приходится возвращаться частенько. И поэтому я решил перечитать свой излюбленный рассказ о трагической судьбе рыбок-бананок, памятуя о некоторых важных деталях. Во-первых, о трактовании самим Славенски первой сцены новеллы, где нам сперва представляют новоявленную Миссис Гласс, а затем демонстрируют телефонный разговор между ней и её достославной родительницей. Славенски пишет, что, прибегая к десяти тысячам мелочей, Сэлинджер изображает её ( а я бы сказал, что и её мать, но остановимся на единственном числе), как женщину пустую, мнимо деловую, а в сути своей праздную, и при этом, что очень распространено, самодовольную и гордую. Всё это лежит на поверхности и Славенски просто подтверждает выводы читателей, не открывая и не стараясь открыть Америки. Во-вторых, помнил я и о своём замечании относительно Симора к милейшему Pachkuale_Pestrini, чьи рецензии, если он только в дрызг и брызг не испортился за то время, в которое я был лишён возможности за ним следить, я крайне рекомендую, особенно молодой крови. (Нет, я рекламирую его не потому, что это мой второй аккаунт. Мой второй аккаунт — TibetanFox). Помнится, я писал ему, что создаётся впечатление, будто Симор не любит женщин. Посудите сами, сел рядом со спящей женой и пустил себе пулю в висок, она просыпается, ничего спросонья не поймёт, а тут такое... И вывод о затаённой вражде Симора к женщинам отчасти подтверждается витающим над творчеством Сэлинджера мотивом о потере невинности по мере взросления (ну, потные юношеские мастурбации тайком от мамы и всё в этом роде — я к тому, что Сэла можно понять). Правда, собеседница Симора (имярек: Сибилла), несмотря на свой до боли юный возраст не очень-то и невинна. Она, как сообщает тот же Славенски, властна и ревнива - типичная единоличница, что идёт у неё от грубовато-вульгарной мамаши. В рассказе ей противопоставляется некая Шэрон Липшюц — девочка, которую очень любит Симор за то, что она никогда не обижает и не дразнит карликового бульдожку одной дамы из Канады, намекая, судя по всему на то, что сама Сибилла любит промышлять подобным. Я тоже, признаться, люблю девочек, которые не обижают ни собак, ни кошек, ни прочую какую тварь, но и взрослых (особенно женского пола, особенно красивых представительниц женского пола) я с готовностью (и прямо жажду) полюбить на тех же условиях. Вот эта девчушка — Шэрон Липшюц витает в рассказе далёким светлым образом. Вообще, этот рассказ, перефразируя Хемингуэя (я вообще-то не люблю указывать, откуда и у кого беру те крохи, что рассыпаю по своим заметкам), можно назвать: Женщины без Мужчин. Хотя образы некоторых женщин возникают в рассказе всего на мгновение, а некоторые обладательницы этих образов и вовсе не появляются в тексте во плоти , удовлетворяясь крошечной сценой и парой фраз, можно смело сказать, что Женщины заполонили здесь всё. Далёкий отец новоявленной миссис Гласс, психотерапевт (!), с которым этой самой миссис Гласс довелось немного побеседовать, хотя и получили больше слов, чем иные женщины, всё равно летают где-то на периферии, далекими неясными привидениями. Женщины же как-то разрослись в тексте рассказа, их тела расширились, зажав собой фигурку хрупкого бледного человека, ветерана войны — Симора Гласса, который среди всех этих женских образов, некоторые из которых становятся при сравнении с ним прямо-таки монструозными, кажется действительно худым, бледным и, не побоюсь этого слова, слабым. И тем не менее, именно он — Симор Гласс, является связующим центром всех этих разрозненных людей.
Его обсуждают по телефону мать и дочь, о его поведении беспокоится далёкий (как это часто у Сэлинджера) полумифический отец, о нём по обеим сторонам телефонного провода беседуют с психиатрами, к нему, к своему Сими Глазу отпрашивается у матери Сибилла (подозреваю, что именно эта языковая игра вынудила Райт-Ковалёву переделать Сеймура в Симора, хотя я далеко не гуру английского наречия и, быть может, так переводить и нужно но: Seymour Glass – See More Glass, Симор Гласс — Сими Глаз), к нему, когда он играл на рояле в холле гостиницы, притекала Шэрон Липшюц, а вот предшествующий немой финальной сцене, развернувшейся между супругами, спор в лифте с некоей женщиной, которая, попросив лифтера выпустить её, стремительно убегает (страх, кстати, чисто обывательский, добропорядочный и светский, когда «разные важные люди» (кажется, так было у Достоевского? Или у него были сердитые люди?), - неотделимы от обезьяны и сущности, - приехали отдохнуть у моря, купаясь в лучах собственного полумифического достоинства, и им не до безумия (сотни курсивов обволакивают буквы в слове «безумие», кстати, я уже говорил вам, что такое безумие?), от которого они старательно отгораживаются весь свой век разными способами: то равнодушием (в этом большом искусстве у нас талант, человек может упасть, лишившись чувств по той или иной причине, но мы пойдём мимо, у нас плохое зрение мы не видим, мы недавно вымыли ручки («Кончил правой, Работай левой»), не хотим соприкасаться, а ещё у нас есть яростные и всевечные важные дела), то убийственной в своей идиотичности гордостью (не отменяя того, что гордость — это дурно и в высшей степени нечистоплотно предположу, что существует узенькая полоска в два-три человека, которых гордость может сделать красивыми. Я однажды видел барышню, чей гордый вид (только вид!) делал её невыносимо прекрасной. И это было не то что я красивая, а вы все говно или моё соц. положение было выше и я привыкла смотреть на вас как на говно, нет, - такое дерьмо я за красоту не приму, было в этом что-то, что-то онтологическое, присущее только ей (уж не знаю, от каких королев прошлого она произошла. Впрочем, не стоит так уж доверяться моему Захер-Мазоховскому восприятию). Но это один только случай за сто лет, остальных же (имя им — легион), от чего бы гордость у них не произошла, от соц. положения, денег, внешней красоты, больших дарований или, как это часто бывает, от слабости сердца и ума, гордость делала невыносимыми болванами), ещё отгораживаются прикрытым словесами малодушием, ах, впрочем, чем только не отгораживаются.
Вообщем, по совету Славенски, сел я перечитывать и некоторые плоды этого предприятия вы могли обнаружить выше. Но кроме этого я заметил (невелико открытие, но раньше оно почему-то ускользало от сознания) ещё две детали. Во-первых, разговор двух женщин, положенный в начало рассказа, следует во многом формуле Толстого из его «Дьявола» («За кофеем, как и часто случалось, шёл тот особенный дамский разговор, в котором логической связи не было никакой, но который, очевидно, чем-то связывался, потому что шёл беспрерывно»). И что-то похожее — ох уж эти двери хронического непонимания, которые не пробить даже лбом, - есть в разговоре матери и дочери, этих людей, - к добру ли, к худу ли, - объединённых кровью, но каждый из которых, тем не менее, на своей волне. О, человек, трудно отжать что-то для себя, если вместе смотреть в одну сторону. Они постоянно перебивают друг друга, спеша сообщить своё без сомнения маловажное мнение, никто не хочет слушать (а я убеждён, что вступление в разговор должно так же выражать готовность не только говорить, но и слушать), и разговор, которого на самом деле не было, скачет, всё больше распаляясь, порой превращаясь в какое-то депутатское собрание.
Ещё во время первой попытки редактирования сих прекрасных вирш я почувствовал, что моя мысль о довлеющей роли женщин в данном тексте несколько преувеличена. Но предположим, что я прав. И давайте-ка очертим отношения С. и представительниц прекрасного пола, так как Симор явно не из тех, о ком можно сказать: его любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина — зубной техник. Если в случае с матушкой (полоумный Симор робко прячет тело хилое в халатик) и женщиной в лифте всё просто и без откровений, то вопросу об отношении Сибиллы и тем паче Мюриель (жены) к Симору необходимо уделить два слова. В моём представлении: для Сибиллы Симор (уже? пока ещё?) не живой человек, а игрушка, - ценность живой души для неё (уже? пока ещё?) сокрыта, - способ приятно провести время пока её родительница распивает мартини с подружкой (тут уж наш с Сэлинджером вердикт идентичен). Сложнее вопрос с женой. Для обывательского сознания Симор явно и безапелляционно (обывательское сознание даже самых «критически мысхлятших» в своей самоуверенности, как правило, безапелляционно) безумен, он шизофреник, то есть такой человек, встретив которого на улице иные, поглядев на него с жалостью, перейдут на другую сторону улицы или, уперев взгляд вперёд, постараются как можно быстрее пройти мимо, даже если он в жисть не сделал им ничего плохого. И Сэлинджер прямо показывает нам, что Мюриель классический пример сознания обывательского, но при при этом она не отвергает мужа, старается его защитить. Здесь возникает вопрос: ради себя или ради него? По крайней мере, нет никаких оснований предполагать, что на показанном нам этапе между супругами существует какая-либо душевная близость или нежность чувств. Думается, что обывательское мышление Мюриель, в том числе и по отношению к самой себе и к браку, носит характер несколько ибсеновский. Мне вспоминается, что Славенски так трактует финал: Симор дал жене шанс («Святая бродяжка какого-то года выпуска»; он звал её, быть может, желая что-то показать, в мир стихов лучшего поэта нашего века, но вот беда — книжка на немецком (впрочем, стихи вздор-с)), но в решающий момент он заходит в номер и видит, что молодая женщина (Славенски говорит, что в этот миг связь между ними окончательно распалась и Симор не называет жену по имени — она превратилась в чужую и непонятную «молодую женщину») спит, как проспала она всё до этого момента, как проспит она всю жизнь (последнее добавляю от себя). Если подумать, то разрыв связей был обозначен Сэлинджером ещё раньше, когда на вопрос Сибиллы, где сейчас молодая тётя, Симор говорит, что не знает, она может быть во многих местах.
Вторым обнаруженным элементом была комедийность некоторых эпизодов, открывшаяся мне в моём персональном театре (вход только для сумасшедших). Я совершенно не придерживаюсь мнения некоторых скорочитающих чудил, будто бы не нужно произносить про себя читаемые слова, как бы обращая внутрь медленное чтение вслух. Напротив, чем медленнее, тем лучше! В этом я совершенно солидарен с Торо — спешить нам некуда. В могилу мы прибудем точно по расписанию, поэтому неторопливое постижение предмета я предпочитаю скорому постижению, пусть даже чудила и усвоил все что можно и стилем насладился. Я бы сказал, что он всё равно много потерял. Иные люди постоянно озабочены тем, как бы продлить половой акт, но почему-то никто не ищет способа, как бы продлить время общения с книгой (уж не вспоминая советы Миллера и Гессе о том, что и читать-то нужно как можно меньше, что эти книгочеи сожалеют, что прочли столько книг). Что ж, наше время есть время убийц. Убийц количества в угоду времени. Хотите всё успеть? Любите быть загнанной лошадью? Впрочем ладно. Вернёмся к комедийности Рыбки-бананки. Я устроил себе в голове занимательнейшее театральное представление, чудненький чтецкий вечер, так как голосом своим я владею плохо, а вот в воображении всегда пожалуйста. И возьмём, например, эпизод, где после очередного, стотысячного, набившего оскомину и дочери (имярек: Мюриэль) и нам слёта разговора на Симора и психиатра, эта самая Мюриэль резко переключается на жену психиатра, которая ходит в таааааком платье, которое было вот там, вот то, то сё и бла-бла-бла. Произносил я это в голове низким грудным (само собой, женским) голосом, с ноткой насмешки, прижимая руку (типа мать, я тебе говорю...) к несуществующей груд... ой-ёй, нужно худеть. И было в этом что-то действительно смешное, от античных комедий, когда тело не сотрясается хохотом, но ум регистрирует — ага, шутка, и шутка хорошая. Скоро буду закругляться, так что будьте добры, сидите смирно. Нужно сказать ещё, что, как писал Сэлинджер от лица Бадди Гласса в своём другом произведении (Симор: Введение) о другом же своём произведении (Выше стропила, плотники), что действующее лицо, то есть Симор, подано не было. Это же можно сказать и о Рыбке-бананке. Здесь нам ещё не дают понимания, разрушила ли война сознание Симора и банальное непонимание легло в финал рассказа или, как на это настраивают последующие произведения (одна исследовательница разбирала индийскую символику предсмертного стихотворения Симора, выданного нам в последующих произведениях), он достиг сатори, познал чань, увидел реальность как она есть и прочее, и на всё случившее в финале имелись высшие причины.
Можно было бы ещё порассуждать вместе с автором статейки в журнале — карманный формат! - что такое секс: радость или ад, или лучше: чем радость отличается от ада, или, что одно и то же: чем призыв «хлеба и женщин» отличается от дыр бул щыл, но мы лучше не будем этого делать, а просто перейдём к финалу — к образу рыбок-бананок. Славенски интерпретирует их в такой последовательности: в разговоре Симор цитирует стихотворение Томаса Элиота, в этом стихотворении эпиграф упоминает Сибиллу из одного греческого мифа, а от эпиграфа мы переходим и к самому мифу, содержание коего я благополучно забыл, — и ЩЁЛК! - части головоломки соединяются воедино.
Но на самом деле, вовсе не обязательно знать как сам миф, так и стихотворение прекрасного поэта. Достаточно понять, что рыбок губит их непомерная страсть, и что добравшись до предмета своего вожделения рыбки, которые раньше походили на своих рядовых собратьев, начинают вести себя «просто по-свински».
Всё.

p.s.
Радуйтесь, что я ещё не начал проводить параллели между методом подачи Сэлинджера и тем методом, который обозначил, говоря о Пушкине, один из лучших наших поэтов — Владислав Ходасевич в своём выступлении «Колеблемый треножник». Не упомянул педофильские черты в поведении Симора и то, как Сэлинджер просто, соединяя античное — Можно с нашим — Нельзя, деморализует сию грозную тучу. Вообщем всё.

Помню как в какой-то хрестоматии рукой всезнающего автора было дано разъяснение что же произошло в этом маленьком и простом как доска по содержанию рассказе Сэлинджера. Журналист берет интервью у очень странного мальчика по имени Тедди. Странного потому что Тедди - маленький шестилетний мудрец, он все знает про буддийскую и дзен философию умеет предсказывать с его слов будущее к чему журналист естественно относится скептически что логично, ведь Тедди говорит :

Через 10 минут я пойду к бассейну. А там моя сестра маленькая 5 лет которая меня ненавидит (а из рассказа мы знаем что это так). А в бассейн воду не налили. Я подойду к самому краю, она меня толкнет - я упаду и расшибу себе голову. Так я умру.

На что журналист улыбается, прощается с Тедди и уходит. На этом рассказ кончается, но он кончается фразой :

Так мог кричать только шестилетний ребенок.

Дальше ничего нет, что вызывает недоумение. Но тот филолог писавший коментарии к хрестоматии пояснил нам что нам должно быть понятно, что конечно же Тедди разбился. Сначала я тоже так подумал. Но ведь это же Сэлиднжер.

Так мог кричать только шестилетний ребенок

Во первых голоса у мальчиков-девочек в таком возрасте одинаковые. Мы не можем знать: упал то Тедди и разбился, или может Тедди увернулся - а упала и разбилась его сестра, которая собралась его толкнуть.Что правда не вяжется с буддийской проповедью самого Тедди - ведь если он будда - то он знает что смерти нет - и тогда зачем уходить он неизбежного, тем более если он знает что превратится тут же в какого нибудь кота. Или может быть это Тедди кричал - тогда он действительно разбился и был прав на счет своих пророчеств несмотря на скептицизм журналиста. Или может быть это Тедди просто играл со своей сестрой, и кто-то из них крикнул в разгаре ребяческого веселья. Оба разбились? Или Тедди упал, но не умер - а только ударился и кричит от боли - тем более если стукнуться сразу насмерть крикнуть не успеешь. Или может быть это вообще кричали другие дети на параходе, а Тедди потом пошел и разбился? Ведь мы знаем только что

Так мог кричать только шестилетний ребенок

Вариантов - масса. В этом весь смысл рассказов Сэлинджера. Но можно пойти и еще дальше после того как мы придумаем тысячу вариантов: А что думал сам по этому поводу Сэлинджер? Наверняка что он и не думал вкладывать во все свои рассказы какой-то определенный смысл, и специально делал их только для того чтобы незадачливые читатели ломали над ними головы и искали черную кошку в темной комнате раз они такие болваны. А кто из них не болван - и может подняться над постоянными поисками смыслов в жизни - тот и так все поймет. Так учили мастера дзен которым Сэлинджер увлекался до черезвычайности. Но тут-то, где исчезает Сэлинджер-писатель играющий с читателями и появляется просто Джером Сэлинджер как человек заигравшийся в игру которую сам же предложил и маячит ответ на смысл всех этих рассказов. Учителя дзн никогда не были такими отшельниками как Джером Сэлинджер. И если во всех этих будийский прибомбасах действительно есть некий тайный смысл и просветление, тогда зачем же бежать, если тебе ничего не угрожает когда ты овладел тайнами всеспасающей религии? Ведь аскет Сэлинджер просидел в своем особняке 50 лет медетируя после того как написал все эти рассказы в полной изоляции от внешнего мира. А если в его отшельничестве и было что-то тайное, недоступное нашему пониманию тогда мало кто убедит меня любыми доводами на этот счет - аргументом будет вопрос: почему в таком случае в старости Джером Сэлинджер выглядел так?

Если так мог кричать только шестилетний ребенок то так мог выглядеть только человек на пределе безумия

И на этой фотографии Сэлинджер безумен.

Точная передача мыслей нонконформиста, когда ему от 16-ти до 22-ух лет. Он такой идеалистичный, категоричный, иногда напоминает сомнамбуличного шизика, иногда уверен в себе и обворожителен, но почти всегда глух к окружающим и безосновательно и несправедливо жесток к ним. Тот, который, как правильно сказал Лейн, из-за боязни конкуренции просто выдавливает себя из гонки и сдается, старательно делая вид, что даже и не собирался ни с кем соревноваться.
Пропащий человек, чьи призрачные поиски бога и уход от мира приведут, нет, грубо ткнут его лицом обратно в этот мир, чтобы он понял, что его фантазийное отличие от всех этих уолли кэмблов лишь выдумка воспаленного сознания. "О, боже, эта толпа так шумит, я даже не слышу своих мыслей" - да, оно так, ты не понимаешь себя в толпе, не слышишь, она навязывает тебе свою жизнь, но тебя и не существует без толпы, ты ею порожден, ты часть общества, даже если ты его ненавидишь. 
И в то же время очень печально за этих нонконформистов. Они встают на ту тропинку, с которой очень легко сорваться и погрузиться в свою шизофазию, а можно и вообще потерять волю и осознать совершенную никчемность уже не только уолли кэмблов, но и самого себя.
На фоне остальных они выглядят теми, кто пытается заглянуть за кулисы, понять, что НА САМОМ деле происходит и к чему было бы неплохо стремиться. Но в итоге это также является заблуждением.

«…истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном…» (Матф. 18)

Чтобы понять этот мир надо взглянуть на него глазами ребенка. Я считаю, что выбрав на роль главного героя маленького мальчика, Сэлинджер хотел сказать читателю именно это. А снабдив его разумом и манерами взрослого человека, показал нам, как можно совместить детскую непосредственность и рассудительность мудреца. Стоит лишь отбросить в сторону предрассудки, страх, сомнения, логику. Да-да, логика тоже зачастую не нужна. В любви ведь ее нет.
Так давайте же последуем призыву маленького мальчика. Станем непосредственными и чистыми. Будем любить близких такими, какие они есть. Избавимся от комплексов и заштампованности мышления.
А напоследок еще одна цитата:
« - Вы помните яблоко из Библии, которое Адам съел в раю? - спросил он.

• А знаете, что было в том яблоке? Логика. Логика и всякое Познание.

Я очень люблю Сэлинджера и семейство Глассов всегда вызывало у меня лишь симпатию, но на этот раз чтение как-то не заладилось. Возможно, я просто никак не мог свыкнуться с мыслью, что семилетний мальчик в своем письме родителям может писать так напыщенно. Одно дело, если бы он просто писал умными словами, другое - когда он выражается как какой-нибудь средневековый лорд. Не знаю, может я чего не понял, но вместо ответов, я получил лишь новые вопросы. Разобраться в том, что из себя представляет Симор Гласс ой как не просто: после « Рыбки-бананки » мы начинаем гадать, что же не так с этим человеком, тернистый путь приводит нас к «Хэпворту» - тут то мы и понимаем, Симор всегда был необычным пареньком. В итоге все сводится к некоторой недосказанности. Годы пройдут, а мы все так же будем гадать: что же случилось с Симором Глассом?

Маленький рассказ о том, как двое очень молодых людей ищут. Бессознательно, даже не рассматривая происходящее как поиски или самоопределение, но упорно, несмотря на неосознанность. И ищут нечто глобальное, не то смысл жизни, не то глубинные опоры, определяющие личность всю её дальнейшую жизнь.

Тут можно было бы рассмотреть, как расходятся искания Френни и её бойфренда Леона. Леон - явный конформист, рационалист и самодовольный эгоист, жаждущий успеха в устоявшихся массовых стереотипах: "иди, добейся, стань кем-то". Френни, напротив, ищет в себе смелость "остаться никем". Но тут неважно, что, допустим, карьерные устремления как будто противопоставляются "духовным исканиям". Это очень похоже на историю о том, как двое людей перестают видеть друг в друге человека.

Леон рассказывает, какое он написал "сочиненьице" про Флобера, и волнуется, как его оценили, и надо ли пытаться его публиковать. Френни в ответ - о том, как читала религиозную книжку и была потрясена идеей, что если постоянно повторять одну-единственную молитву, то можно увидеть бога. Книжка называется "Пути странника", скорей всего, этого перевод русского издания 1862 года "Откровенные рассказы странника духовному своему отцу". Но дело тут не в том, что Френни как будто ищет бога и духовных ценностей, а Леон - признания и ценностей материальных. Проблема не в том, что они выбирают "разные ценности".

Рассказ последовательно, в мельчайших деталях показывает, как Леон и Френни одинаково не слышат друг друга, и от этого между ними распахивается пропасть. Они теряют друг друга не потому, что их пути расходятся из-за разных взглядов, а потому что оба одинаково "глохнут". Происходящее внутри заглушает им обоим возможность слышать и видеть другого человека, хотя бы того, кто рядом, и, как будто, любим. В развязке Сэлинджер оставляет читателя с вопросом, что важнее - ценности и смыслы? Или любовь и люди?

Жутковатый рассказ, по правде говоря.

История делится на две части: про жену и про мужа. От обеих частей веет чем-то нездоровым, но первая часть откровенно жутковатая, хотя я даже не могу толком сказать, почему у меня такое впечатление. Казалось бы, не с чего (и, казалось бы, вторая часть должна вызывать больше тревожности), в первой части ничего не происходит: женщина докрасила ногти и говорит по телефону с матерью. И вот этот разговор, то, как в нем чередуются темы — про возможно психически нездорового мужа — про какие-то тряпки — снова про мужа — снова про какую-то ерунду. Смена резкая без перехода, и фразы постоянно повторяются. Было ощущение, что я слушаю старенькую кассету с помехами, с исчезающими фрагментами. С повторами. Рефрен — еще один повод для беспокойства. В этом странном разговоре постоянно повторяются фразы, от которых мне все время было неуютно. Неестественный разговор, нездоровый разговор. Никаких звуков, кроме этого их разговора: нет ничего в мире, закрытая комната отеля, далекие звуки жаркого лета из-за оконного стекла. Неуютно и неприятно, и да — жутковато.

Вторая часть ощущается по-другому, естественнее и логичнее, несмотря на то, что странностей здесь (казалось бы) больше: мужчина вернулся с войны и у него, возможно, потихоньку едет крыша. И все же здесь есть открытое пространство, океан, воздух, звуки, другой живой человек, контекст, в котором герои говорят и действуют.