– Ты удивился? – спросила Джейд. – Что я пришла.

– Ты должна была прийти, – покачав головой, ответил я.

– Нет. – Она немного сощурилась. – Это мой выбор. Я так решила.

– О, Кит! Кит… – Голос Энн прозвучал измученно, в нем была скорее боль, чем порицание.

– Пусть уходит! Пусть убирается отсюда! – закричал Кит.

Я повернулся к нему, тряся мокрыми руками, все еще согнувшись, готовый защищаться от следующих ударов.

Энн сидела на диване рядом с Сэмми, поджав под себя ноги, обнимая его обеими руками и опустив голову ему на плечо. Ингрид стояла над ними – ее била такая ужасная дрожь, что лед позвякивал о стенки бокала, а газированная вода пенилась, – и сверлила Энн взглядом, а та изо всех сил старалась ее не замечать. На Ингрид же полными изумленного недоверия глазами смотрел Сэмми.

– Я отыскал твой адрес в телефонной книге.

– Знаю. Но мать ты ведь нашел не так. Она записана не под своей фамилией.

– Она под своей девичьей фамилией. Рамси. Я помню ее.

– Ты помнишь ее фамилию? – Кажется, его встревожило то, что мне известна фамилия его матери.

– Я хочу сказать вот что: я считаю, что это был следующий шаг. В смысле, если ты потрудился написать мне – даже мне, а ты знаешь, какого я о тебе мнения, – тогда мать уж точно получила от тебя не одно письмо. Хотя бы несколько. Я прав?

У меня имелось подозрение, что Энн сообщила ему нечто противоположное. Возможно, призналась только в одной полученной записке и, скорее всего, сказала, что не отвечала мне.

– Мне не нравится, когда Кит так себя ведет, – заявил Сэмми.

– Я тоже не в восторге. Однако Киту это нравится, а я не хочу, чтобы меня вынуждали вводить какие-то запреты.

– Неужели мне и в самом деле придется вас разнимать? – спросила Энн. – Если я буду переживать из-за всех и каждого, у меня не останется собственных чувств.

– Привет, Дэвид, – сказал Сэмми глубоким голосом. – Хорошо, что ты пришел.

В свои семнадцать Сэмми уже был выше шести футов, и хотя я всего лишь на какой-то дюйм был ниже, мне казалось, что он нависает надо мной.

Неожиданно дверцы лифта раскрылись. Я, шатаясь, вошел и поехал на седьмой этаж. Я все еще плакал, когда постучал в дверь Энн.

На другой стороне улицы находился офис Общества помощи детям. Боковое крыльцо находилось как раз напротив входной двери дома Энн, и я уселся на ступеньки.

В голове как будто колотилось большое костяное сердце, а во рту стоял вкус самых отвратительных недр моего тела.

– Какая глупая, глупая смерть, – произнесла Энн. – Они стояли на углу Пятой авеню, дожидаясь зеленого светофора, а потом, как сказала Ингрид, Хью неожиданно сорвался с места, причем побежал даже не на другую сторону. По диагонали. Было похоже на самоубийство, но я уверена, что это не так. Ему просто было противно ждать в толпе вместе с другими. Это все чудовищное, инфантильное высокомерие.

Прикосновение Энн ко мне было контактом в истинном и первозданном смысле: так два одиноких волка жмутся друг к другу в снежном буране. И мы цеплялись друг за друга, чтобы жить дальше.

– Нет! – Энн вскочила. – Я тебя провожу. Мне же все-таки надо закрыть дверь.

Она легонько коснулась моего локтя – полагаю, заговорщически, – и мы прошли по коридору до входной двери.

Я собирался сказать что-нибудь вроде: «Я знаю, что вам двоим надо о многом переговорить» – или еще какую-нибудь принятую в обществе ерунду, но я прекрасно сознавал, что все сказанное и услышанное сейчас останется в моей памяти навсегда.

Энн, кажется, твердо решила, что я должен дождаться Ингрид, а потому совершенно не замечала охватившего меня ужаса, и от этого мое сознание на протяжении получаса ежеминутно будоражила одна и та же мысль: Энн знает все, что я пытаюсь скрыть, ее словоохотливость и смущение всего лишь сложная и рискованная игра вроде тех бесстрастных психологических гамбитов, которые применяют частные сыщики в кино, чтобы заставить подозреваемого раскрыться.

Моя ложь, острая необходимость быть ближе к истерзанной сердцевине жизни Баттерфилдов, мое медленное возвращение к Джейд – все в итоге зависело от того, узнает ли меня Ингрид. Так успех плана контрабандистов, который они вынашивали много месяцев, в конечном итоге зависит от густого тумана.

В семнадцать лет я подчинялся лишь сиюминутным велениям сердца и далеко ушел от нормальной жизни, быстро разрушив все, что любил – любил глубоко, но когда меня разлучили с моей любовью, когда эфемерное тело любви в ужасе съежилось, а мое собственное тело оказалось под замком, окружающие не смогли поверить, что такая, совсем юная жизнь окончательно сломана.

Это моя любовь, правильная она или нет. ♥( ˘ ³˘)♥

✉ "То, что сегодня считается отклонением, завтра могут признать проявлением гения."