Пуп земли

Книги суть бездны; когда их читаешь, каждый читает на той глубине или высоте, до которой поднялся его дух.

Что-то мне в последнее время кажется, что книги делятся на две большие категории: книги написанные и книги не написанные. Почему кажется? Может и не кажется, потому что мысль эта возникла не на пустом месте. Я прочитала «Пуп земли». Книгу, которая состоит из двух независимых, на первый взгляд, частей. Совершенно разных по стилю, сюжету, времени и месту действия, но, тем не менее, собранных под одной обложкой.
Что же такое «пуп земли»? Это реально существующее место, или метафизическое понятие? Это центр Вселенной, или точка на карте? А может это нечто совершенно иное, начало мироздания, то, откуда мы все вышли. Венко Андоновский не любит прямых ответов, поэтому не задает прямых вопросов. Он написал книгу о любви, о поисках смысла слов и смысла действий (или бездействия). Просто он решил рассмотреть с разных сторон и рассказать две истории там, где одной мало. Сквозные образы не дают читателю забыться в новом времени, паук все так же будет плести свою паутину, Соломон 909 писать мудрые слова, а любовь будет жить только ради самой себя. Вот только смысл он заложил разный. Что древняя Византия, что современная Македония - это лишь площадки, где раскручивается клубок связей. Забавно (или просто любопытно), а ведь прослеживается некое презрение к власти у автора, ведь и логофет, и директор школы показаны весьма неприглядно. Да и где они, со всех сторон положительные герои? Нет таких.
Венко Андоновский создал уникальную и интеллектуальную книгу, но я, наконец-то, должна объяснить о книгах написанных и ненаписанных. В первой части автор говорит о несовершенстве слов, о том, что одно слово означает много понятий. Вторая часть раскроет смысл этой фразы, именно благодаря сквозным мотивам, в особенности именам. Лествичник - так называли главных героев, пусть и не долго. Но насколько разный смысл этих имен! Оба наделены талантом, оба его используют и оба затерялись в понимании того, что есть Любовь. Пусть это и разная любовь, к семье, Богу или женщине. Мне не хватило третьей, не существующей истории, которая сделает книгу объемной, добавит еще одно измерение. Той истории, где паук, и женский пупок, и заглавное «Я» закрутят один клубок с двумя предыдущими.
Но такой истории нет, есть две повести под одной обложкой, наделенные и смыслом, и увлекательностью. Но сама книга не завершена.

Про автора:
Андоновски хорош. Хорош. Проделал огромную работу по библейским текстам. Связал все воедино. Проработал героев, проработал концепцию. Позиционируется как албанский, но пишет, как балканский, включив в себя всю географию.

Про книгу:
Тут несколько книг, связанных между собой, но не прямыми линками, а частичками историй и ассоциаций. История про книгу и текст, история про цирк и история про возвращение. В первой много теологии, во второй много любви и ее отсутствия, а в третьей, осознанность.

Про сюжет:
Первая книга, с удивительным сюжетом. Монастырь и разные герои, которые полны своих грехов и слабостей. Сюжет с историей. Очень интересной историей, которая держит в напряжении. И нет ответа на те вопросы что задают настоятели. Но есть один Философ. Он как Избранный со своими апостолами и Тайной Вечерей. Сюжет крутится вокруг книги и строк, которая дает ответ, на который не было вопроса. Но узнать это – вопрос жизни и смерти.
Вторая книга – про молодость. Как она может быть - эмоциональная и безысходная. Эти молодые годы, любовь и ревность. Глупые поступки и переосмысливание жизни.
Третья книга – про принятие всего что осталось.

Про героев:
В мистической книге герои яркие и контрастные. Они собраны из личностей неоднозначных, там есть и грех и тьма, есть и неопределённость и вера. И видна драма главного героя. Это же драма есть и во второй книге, но она находит ответ в совсем другом.

Про мистику.
В первой книге, нет грани между реальностью и мистикой. Это удивительная книга со своим миром. Здесь нет правды и неясно где заканчивается сказка. Мир монастырский застрял в сотнях книг до этого и как будто реальность обошла его.

Ровно до "Пупа земли" я считала, что постмодернизм не для меня, что он слишком запутан, самовлюблен и завален редкими и вычурными словами. Но я никогда не устаю давать книгам шанс, и теперь очень этому рада, ведь попалась мне жемчужина истинная, красоты неземной. Македонские писатели? Не, не слышали. Но и в таком тихом уголке Восточной Европы могут быть таланты. И даже приятно быть в числе не слишком большого количества читателей, оценивших македонскую литературу.

О чем же книга? Обо всем! Нет, конечно, в ней есть сюжет, ограничивающий историю, но сколько же мыслей написано между строк! Роман очень иронично оформлен в виде дневников, изданных простым бухгалтером. В предисловии от его лица явственно указывается, что сюжетные ходы, идеи и имена вторичны, ведь текст написан рукой его почившего брата, который был простым циркачом, а вовсе не матерым литератором. Есть и отсылки к истинному автору - Венко Андоновскому, и даже помещена его рецензия на "первое издание", отличный ход!

Книга разбита на две большие части и несколько вставок. В первой части речь идет от лица некого византийского монаха - Иллариона Сказителя, который рассказывает нам о чудесах расшифровывания надписи в тайной комнате. Признаться честно, поначалу было трудно вникнуть в суть текста, слишком уж витиевато изъяснялся отец Илларион. Но листая виртуальные страницы я чувствовала как захватывает меня водоворот событий, как переживаю я за Философа и за самого Сказителя, как уносит меня вместе с ними в Дамаск и в пустыню к Пупу Земли. И вот мне уже хочется раздергать книгу на цитаты, но понимаю я, что их там множество бессчетное, и сложно это будет сделать. Поэтому я стараюсь запомнить мысли о словах и звуках, о тайном и явном, о грехах и добродетели, о разных точках зрения и реинкарнации, об оригинале и источнике (ох уж эта ирония на протяжении всей книги), о пауках, солнце, цвете и музыке, и настолько сильно слово здесь, что учишься читать между строк, как завещал Кирилл Философ. А потом рассказ завершается глупым поступком Сказителя, и я ошеломленно сижу и думаю: а вдруг не доросла, чтобы понять?

Вторая же часть кажется очень непохожей на первую. Современная Македония, печальная история любви пары подростков. Но погодите! Я уже умею читать между строк! И внезапно не любовь выходит на первый план, а вопросы свободы и самоопределения. Можно ли остаться самим собой полюбив? Можно ли найти свое предназначение и отстоять свою точку зрения? Как прийти к Богу и отыскать свой центр, свой Пуп Земли? И есть ли в мире реинкарнация? Бонусом идут стихи в конце книги. Я к стихам довольно равнодушна, есть лишь несколько штук, способных затронуть что-то во мне, например, стихи Вероники Тушновой, и вот именно их напомнили мне стихи Андоновского. Трагично, надрывно, но в то же время тихо говорят они о любви. И весь разбуженный рой мыслей постепенно укладывается в моей голове в одну красивую мозаику, на которой паук сидит довольный в центре своей паутины, он знает где Пуп Земли, и он уже поймал свою жертву.

«Пуп земли» – филологический текст. В нем отдана дань Слову и Книге, Языку и Звуку, Автору и Читателю. В нем поднята проблема оригинала и копии произведений. И весь он сам – средоточие словесных форм.

И немудрено: книга написана в духе постмодернизма – с мистификацией, интертекстуальностью, литературной игрой. Уже в предисловии Венко Андоновский отдает авторство некому Яну Людвику, а сам принимает роль рецензента.

В книге можно выделить 5 частей: первые две – собственно «роман», написанный Яном Людвиком, и его дневник, остальные три – судебные показания женщины, в которую был влюблен автор, рецензия на книгу и стихотворения Яна Людвика.

Я до сих пор не могу определить свое отношение к постмодернистским произведениям. С одной стороны, меня привлекает словесная игра и причудливая форма, в которой текст представляется подвижным, текучим. В «Пупе земли» мне понравилась и мистификация с автором книги, и поднятые темы: о копиях, за которыми скрывается настоящий голос автора; о книгах, смысл которых для читателей открывается по-разному; об обществах, которые поглощают индивидуальность, но без которых ты не можешь, потому что у тебя нет другой веры, кроме веры в них. Особенно меня впечатлила искусная стилизация под древние тексты (первая часть «Замо́к»), под язык житий, когда пишущий намеренно уничижал себя, называя червем, пауком, низменным и недостойным, чтобы тем самым возвысить другого, достойного, святого.

Вообще первая часть, несмотря на непривычный для сегодняшнего читателя язык, воспринимается легче. Отчасти потому, что в ней присутствует интересный загадочный сюжет о проклятой комнате, в которой находится Книга, написанная на непонятном языке. Лишь трижды можно войти в ту комнату, чтобы расшифровать надписи. Если же на третий раз не будет открыт смысл книги, то постигнут всех людей болезни и напасти страшные.

Вторая же часть («Ключ») вытаскивает наружу неприятные описания с соответствующей лексикой, которые я так не люблю в книгах. Для примера укажу лишь на описания национальных обрядов. Хотя я понимаю, с какой целью они описаны, читать это неприятно.

Давая эти две части, Андоновский (или Ян Людвик) проигрывает с читателем ту же игру, что и Книга в проклятой комнате: вначале он предлагает прочесть один текст (часть «Замо́к»), а потом заставляет читателя взглянуть на тот же текст под другим углом (часть «Ключ»). Идея двойственности прослеживается и в понимании событий. «Я вошел внутрь. А на самом деле вышел наружу», – говорит Ян Людвик, с одной стороны становясь частью цирка, а с другой – покидая мир, в котором жил до этого, мир неразделенной любви и неразделенных идей.

Отсюда можно вести разговор о метафоричности текста. Автор обращается к идее реинкарнации и образу паука, ткущего паутину, как метафоры творения мира, эманации Вселенной. И конечно, основной идеей становится поиск того самого пупа земли, центра мира, центра собственного бытия. Где он находится и как его найти? А если найдешь, то как понять, что это и есть настоящий пуп земли, а не его копия?

Что в итоге? Литературная игра удалась, первую часть, думаю, я еще перечитаю, так же, как и стихотворения. Но в целом, как в свое время после прочтения «Игры в классики» Кортасара, у меня осталось устойчивое чувство бесцельности текста. За многословностью оказалась потеряна суть, хотя некоторые идеи, связанные с языком и книгами, мне очень импонируют. Таким образом, прочитанная книга «Пуп земли» не вызывает сожаления, но и непрочитанная – аналогично. Да, двойственность присуща и моим размышлениям.

Умная и талантливая книга. Вот несколько затронутых в ней идей: отношения с властью, порой ограниченной и суеверной; власть одних людей над другими; власть женщины над мужчиной; древние надписи и заключенная в них мудрость; идея о первичности звуков по отношению к словам; поиск начала всего сущего; поиск самого себя; отрицание искусственно насаждаемой идеологии; интеллектуальное и духовное возвышение... ну и привычный набор из любви, предательства и т.п.

Аллюзий много, в первую очередь - это "Шутка" Милана Кундеры. Можно сначала прочитать ее, хотя и без нее "Пуп земли" смысла лишен не будет.

Автор забавен тем, что в конце книги лукаво критикует самого себя, посмеиваясь и над читателем. Впечатление от книги: умная, сложная и - главное - познавательная игра.

Нижеследующий текст является художественным вымыслом и никакого отношения к реальности не имеет.
Все описанные далее акты психологического насилия и физического воздействия по отношению к г-ну Андоновскому, живущему и ныне здравствующему (прим. ред. — «утром созванивались, г-н А. ответил, что на здоровье не жалуется») профессору лингвистики в университете Скопье, Македония, а также по совместительству теоретику литературы и писателю, не применялись, и таким образом любые высказывания о реальных неправомерных и антигуманных допросах г-на Андоновского силовыми органами Македонии впредь будут считаться антиправительственной клеветой и преследоваться по закону.
Полный текст данного художественно-критического произведения на русском языке публикуется впервые с полного одобрения президента республики.
Председатель правительства Республики Македония, премьер-министр Заран Зоев, дата, подпись.

[2001 год, Скопье, подвалы университета Святых Кирилла и Мефодия]

Присутствующие: допрашиваемый — В. Андоновский (далее — ВА), следователь Н. Кралевич (далее — НК), секретарь — А. Ф. (далее — я).

НК: итак, начинаем допрос господина Андоновского. (Обращается ко мне) Умеешь быстро печатать? Надо всё-всё зафиксировать. Итак, господин профессор, год назад под вашим именем был опубликован роман «Пуп земли», вызвавший.. как там в газетах говорилось?.. (достаёт из папки на столе вырезку) А, вот: «вызвавший широкий резонанс среди общественности из-за критики церкви, правительства и честных граждан». Вы признаёте это?
ВА: но подождите! Это просто типографская ошибка. Я не имею прямого отношения к этой книге, там в предисловии написано, кто издатель, кто автор…
НК (бьёт ладонью по столу): отвечайте на вопрос! Ну профессор, вы же хорошо разбираетесь в словах: я у вас пока не спрашиваю, кто автор — вы или кто-то другой, я спрашиваю, имела ли место публикация книги под названием «Пуп земли» с вашим именем на обложке.
ВА (хмурясь): вообще-то вы спросили у меня, признаю ли я факт того, что книга вызвала резонанс, а публикация — да, имела место быть. (С нажимом) Ошибочная.
НК: так, так, не придирайтесь сильно, давайте лучше с самого начала с вами поладим, чтобы побыстрее закончить. Значит, признаёте. Это хорошо… (Смотрит в список с вопросами). Теперь по поводу предисловия: оно написано от лица некоего «Я», который представляется братом автора, ныне покойного, утверждает, что работает бухгалтером и что все материалы в книге были найдены им в чемодане брата, полученном после некоего несчастного случая с братом, но до его похорон. Так?
ВА: что? В смысле, признаю ли я это? Я не знаю. Кажется, именно так в предисловии и было написано, но так ли это было на самом деле — откуда ж мне знать.
НК: слушайте, господин профессор, отвечайте просто «да» или «нет».
ВА: хорошо, тогда мой ответ «вроде бы да, но точно ли — нет».
НК (повысив голос): ПРОФЕССОР!!!
ВА: не в обиду вам будет сказано, господин следователь, но вы совершенно не умеете выражать мысли, что приводит к глухому взаимному непониманию двух взрослых, но реализовавшихся в разных областях индивидуумов.
НК: что? (Язвительно) Ну, если вы такой умный, скажите, что же нам делать?
ВА: о, это просто! Отдайте мне листок с вопросами.
НК (тут же прячет листок под стол): ещё чего! Хватит водить меня за нос! Вам не поздоровится, если продолжите в том же духе!
ВА: простите, господин следователь, но мне уже плохо. В основном от вашей твердолобости и тотального непонимания языка. Вы, наверное, хотели сказать не «водить за нос», а «ходить вокруг да около»?
НК: эпетроеаовичъьфц горан ех (вычеркнуто; следователь резко перегнулся через стол, из-за чего в протоколе была зафиксирована строка случайных букв) Я. Сказал. То. Что. Хотел. Сказать. (Сел обратно, отряхнул форму, успокаиваясь). Так, давайте сначала и попроще. Для действительно непонятливых. Кто написал предисловие?
ВА (смиренно): господин Людвик.
НК: это его настоящее имя?
ВА: нет.
НК: настоящее имя знаете?
ВА: нет.
НК: как вы с ним познакомились?
ВА: перед публикацией первого издания он пришёл ко мне на кафедру и попросил отрецензировать книгу его брата.
НК: и вы не спросили, как его зовут?
ВА: спросил, конечно. Он представился Людвиком, брата называл Яном. Книгу я отказался рецензировать, поэтому только после первой публикации узнал, что он позаимствовал эти имена из книги Кундеры. А потом подходящего случая переспросить не представилось.
НК: он с самого начала утверждал, что роман «Пуп земли», а также дневник принадлежит его брату?
ВА: да.
НК: и у вас не возникло обоснованных сомнений по этому поводу?
ВА: то есть?
НК: у вас не возникло подозрений, что книгу написал он сам?
ВА: да нет… Как раз незадолго до встречи с ним я видел в какой-то газете сообщение о несчастном случае, когда погиб артист цирка, который оставил после себя необычное литературное наследие. С чего бы вдруг мне сомневаться?
НК: да, пожалуй. То есть вы не знали, что погибший артист не был македонцем и вообще не имел братьев?
ВА: что? Но это же невоз… А как же…
НК: его литературным наследием были геометрические стихи о равновесии, трапеции и… как её там?.. эквалибрастике.
ВА (автоматически): эквилибристике.
НК: да. А того господина, ну, брата-бухгалтера, его никто кроме вас не видел, не знали? (С ноткой мстительного торжества) И не знали, что первого издания «Пупа земли» не существует? То издание, которое вышло под вашим именем, и было первым.
ВА: ЧТО?
НК: видимо, не знали.
ВА: но это же бред! Я сам читал первую книгу, множество моих коллег читали, в литературном обозревателе было несколько отзывов от видных критиков и писателей — у нас всех, что, коллективные галлюцинации?!
НК: ну тише, тише, профессор, я этого не утверждал. Просто всем им книга пришла по почте, но ни один из тех, о ком вы сейчас говорили, полный список у меня есть, так вот, ни один не смог найти в своей библиотеке это издание.
ВА: но не могла же книга испариться?!
НК: верно. Зато каждый из них вспомнил, что к нему в гости примерно в то же время, когда они в последний раз видели книгу, заходили или вы, или ваши студенты.
ВА: да, я и заходил как раз за тем, чтобы обсудить книгу. Мне всё не давало покоя то, что автор чуть ли не скопировал мой первый роман, и я хотел обсудить с друзьями, которые читали и то, и другое, не стал ли я жертвой плагиата.
НК: и что в итоге решили?
ВА: что было бы неэтично предъявлять претензии покойнику, а раз так — то и устанавливать, плагиат это был или не плагиат, бессмысленно. Я же писал об этом в сопроводительной рецензии ко второму изданию.
НК (поднялся со стула и стал мерить шагами подвал): да, писали. Но писали столь неубедительно, что кое-кто из моего начальства вам не поверил. Ну посудите сами, разве можно считать рецензией от именитого писателя на дебютный роман неизвестного автора отписку, в которой первый выискивает в произведении второго мелкие неточности вроде неправдоподобно короткого путешествия или до смешного маленькой площади циркового манежа, демонстративно дуется из-за якобы обнаруженных параллелей с собственным произведением и ничего — ни-че-го-шень-ки — не говорит о художественных достоинствах книги? Скорее походило на то, что вы хотите отвести от себя подозрения. И это предисловие якобы от издателя, подписанное просто «Я», и… (обращаясь ко мне), эй, как ты там говорил?
Я (извиняющимся тоном): размышления героя романа об идентификации подлинного автора, когда они расшифровывали в запретной комнате текст проклятой книги, а также дневниковое эссе якобы автора Яна Людвика о привлекательности партийной анонимности среди малообразованного народа. (И шёпотом добавил лично для ВА) Вообще-то мне ваша книга очень понравилась: такой изящный и в то же время остросюжетный шкатулочный роман сложно найти, а чтобы в нём ещё были метаразмышления автора о литературе — так и вовсе невозможно.
НК: да-да, вот это вот всё. Выглядит так, будто вы написали реакционно-оппозиционистический (комментарий ВА: нет такого слова) да-да, оппозиционистический роман подпольного коммуниста… или даже марксиста!, замаскировав произведение под повесть о первой любви некоего Яна Людвика к некоей Люции Земанек, в девичестве П. Но этого вам, видно, оказалось, мало, вы решили перестраховаться и написали роман от лица Людвика, в иносказательной, фантастической форме пересказав его же дневник. И чтобы окончательно отвести от себя подозрения в антиправительственных настроениях, придумали несчастному, выдуманному господину Людвику брата-бухгалтера, так? (Яростно затряс ВА за плечи) Я спрашиваю, так или не так?!
ВА (с трудом выговаривая слова): да… не… я… это… от… пус… ти… те! (НК тут же отпустил и сел перед ВА на стол; ВА приспустил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки) Не я это. И то, что вы тут нагородили, — больная фантазия какого-то конспиролога-параноика из правительства. (С ядовитым сарказмом) Это не было критикой правительства, если вы не поняли.
НК (совершенно спокойно): ну допустим. Чем докажете, что не вы написали «Пуп земли», как это утверждается в книге?
ВА (со вздохом): ничем.
НК: то-то же. И никаких свидетельств о том, что кто-либо, подходящий под описание Яна Людвика или его брата, вообще существовал, тоже нет. Поэтому неприятненькая вырисовывается ситуация.
ВА (со вздохом): неприятненькая. (Обращаясь отчасти ко мне) Конечно, если бы я написал этот роман, это было бы несомненно красиво: роман в романе с множеством доказательств того, что оба романа реальны, а автор — выдумка автора. Я бы сам был в восторге от своей гениальности. Но сидя здесь и сейчас, я с грустью понимаю, что меня подставили. А ведь ещё вчера я был просто раздосадован тем, что моё имя напечатали на обложке романа, написанного не мной. Стало быть, я здесь из-за того, что вы ищете автора книги, у которого, как вы считаете, опасные для вас умонастроения?
НК (по-прежнему сидя на столе, делает неопределённый жест рукой).
ВА: но что в ней такого опасного? Вся книга, как теперь выяснилось, кроме моей рецензии, разумеется, — это же просто выдумка? Хотя… дневник выглядит очень правдоподобно, я всё ещё не могу поверить, что он сфабрикован под стать роману. По нему действительно можно было отследить, как автор дневника находил для своего романа яркие детали в реальной жизни, как они укладывались в сюжет, как автор изливал в сюжете свою боль и приписывал то одному, то другому герою черты своей личности.
НК: да-да, именно в этом и проблема. Вы не представляете, насколько опасны могут быть правдоподобные выдумки. Особенно эта, в которой говорится о том, как Партия порабощает людей, позволяет им анонимно упиваться властью и всяким срамом.
ВА: но это же воспоминания юноши о его первой любви, которые определили всю его дальнейшую жизнь! И подвели его к созданию необычного, построенного на аллюзиях, цитатах из Библии и множества других книг, но от этого, удивительным образом, не менее гармоничного и самобытно-волшебного романа!
НК: господин профессор, вы бы не заговаривались… Мы вроде уже выяснили, что и роман, и дневник были выдуманы в дополнение друг к другу, чтобы упрочить мистификацию.
ВА: ничего такого мы не выяснили. Мы только выяснили, что возможно Яна Людвика никогда не существовало. Мне кажется, что мы с вами, господин следователь, говорим о разных книгах. Вы стоите на стороне дьявола и видите книгу вверх ногами, читаете в ней то, чего другие в ней не видят. А я смотрю на неё под правильным углом и вижу всё как есть: это роман человека с искалеченной юностью, он был, может быть, болен, но сумел обрести счастье в цирке, а когда счастье оказалось под угрозой, он отправился на поиски того, что некогда было центром, пупком его мира, и к роману прилагается его дневник, стихи и прочие документы, освещающие то, что осталось невысказанным Людвиком.
НК (в замешательстве): …подождите, подождите, вы, кажется, только что сказали, что я дьявол?
Я (шёпотом): это как в романе, там в запретной комнате была точка прямо под фреской, изображающей дьявола, на которую если встать — то в книге открывается новый смысл. (И обращаясь уже к г-ну А.) Но с чего вы решили, что наша точка зрения — под дьяволом?
ВА (тоже в замешательстве): что?
Я: господин Андоновский, с чего вы решили, что это мы видим то, чего нет, а не вы? Честно говоря, я тоже, как и уважаемый господин следователь, считаю, что в романе, состоящем из стольких разрозненных деталей, появляется смысл только тогда, когда все его части написаны одним и тем же человеком, более того — когда все они выдуманы. Только тогда детали мозаики складываются в общую картину.
ВА: какую картину?
Я: господин Андоновский, представьте, что это вы написали этот роман. В первой части, которая написана в форме метафорического романа, практически жития, святой с асикритом (секретарём) расшифровывают текст и пытаются установить его автора.
НК (медленно): подожди…
Я: из первой части можно вынести мысль о том, что каждый человек наполняет «я», написанное собственноручно, уникальной силой, и присвоив чужой текст, можно навлечь на весь свой род проклятие. Во второй части, написанной в форме дневника, рассказчик говорит о том, как его сломала любовь к девушке, чью индивидуальность успешно стирало, я бы даже сказал, перемалывало в пыль коллективное бессознательное Партии.
НК (растерянно): а как же…
Я (обращаясь к следователю): да, с этим всё в порядке. Не хотел говорить вам раньше времени, чтобы не отменили этот допрос, — куда я с таким трудом попал…
НК: но кто…
Я: …что эта книга почти не имеет отношения к политике, во всяком случае, к действующему правительству, потому что критикует не отдельно взятую республику, а жажду власти в целом, желание самоутвердиться, алчность, похоть, трусость в целом. Говоря «критикует», я не имею в виду философскую или литературную критику, вроде той, что господин Андоновский разместил в книге под видом предисловия и послесловия брата Людвика, своей рецензии или письма от именитого македонского писателя, и, конечно, не критику публицистическую, скорее я имею в виду те мысли, что внушает или вызывает к жизни художественное произведение такой глубины.
ВА (тем временем совершенно успокоившись): молодой человек, вы льстите моим способностям. Мне приятно, но я всего лишь скромный профессор лингвистики и не смог бы своими силами написать такое произведение, какое вы описываете. Думаю, это лишь стечение обстоятельств, под влиянием которых вы увидели в этой книге такую глубину, которую кроме вас никто в ней не смог бы разглядеть.
Я: то есть вы всё-таки считаете, что это мы стоим на стороне дьявола?
ВА (с довольной улыбкой): да, считаю. Молодой человек, посмотрите на вашего начальника, — если он, конечно, вам начальник, — он увидел в книге то, что хотел увидеть, как и его начальник, и начальник его начальника. Вы увидели в книге что-то другое, я — третье. Кое в чём вы, я вынужден это признать, правы: возможно, я тоже стою на стороне дьявола и вижу в книге то, чего в ней нет. Но как теперь узнать, что хотел сказать автор? Его больше нет в живых, и спросить не у кого.
Я (с ехидцей): как удобно.
НК: подождите, я не понимаю…
ВА: чтобы вы ни говорили, я продолжу придерживаться своих же слов.
Я: между прочим, почему? Опасаетесь репрессий со стороны государства? Не переживайте, я замолвлю за вас словечко, просто признайтесь уже.
ВА: буду премного благодарен, если замолвите, но всё же останусь при своём. Не то чтобы я опасался политического преследования — скорее уж, как вы сами сказали, проклятия, которое падает на всякого, кто присваивает себе чужой текст. Думаю, это понимал и брат Людвика, раз уж он сподобился перечислить все книги, которые могли повлиять на Яна при написании романа, — ещё и поэтому я склонен считать, что оба они были реальными людьми, а не героями мистификации или плодом моего больного воображения.
НК (заорав во всё горло): ЗАТКНИТЕСЬ, ВЫ ОБА! Так. Что за х****! Превратили тут допрос в балаган а-ля литературный салон. Отставить это мне! Во-первых, ты (обращаясь ко мне), ты кто такой? И прекрати тарабанить по клавишам, когда я с тобой разговариваю!
Я (дописав позднее по памяти): … эмм, я — это просто я, сейчас ваш секретарь, присланный из министерства культуры.
НК: и что в минкульте думают по поводу твоего образа мыслей?
Я (по памяти): в минкульте не против.
НК: ну хорошо, хорошо, допустим, допустим… Во-вторых, ты, (сбавив тон) то есть вы. Вы по-прежнему утверждаете, что не являетесь подлинным автором «Пупа земли». Более того, и вы, и мой секретарь…
Я: и министерство культуры.
НК: …и министерство культуры, вы все считаете, что состав преступления отсутствует как таковой?
Я и ВА хором: да, считаем.
НК: тогда объясните-ка мне, любезные, вот что. Может, я не очень внимательно читал книгу, но один факт я точно осознал, уловил, вывел, ай, боже, не знаю, каким глаголом описать этой действие. Не суть. Факт такой: кто бы ни был автором текста, он не хочет, чтобы его авторство было признано официально. Так? Так. И вот скажите, разве это не подозрительно? Зачем добропорядочному гражданину понадобилось утаивать свою личность кроме как не для злого умысла?
ВА (переглянувшись со мной): он хотел защитить себя, но это не обязательно подразумевает, что он совершил преступление.
Я (оглянувшись на ВА): или он хотел показать, сколь малую роль играет знание о том, кто есть настоящий автор текста.
НК (помолчав с полминуты): ага, то есть существуют и другие возможные причины. То есть всё это было зря? Мы просидели в этом сыром и холодном подвале четыре часа просто так?
Я (утешительно): ну что вы, господин следователь. Да, вначале всё было как-то странно, но мне кажется, мы приятно провели время, узнали точку зрения, не похожую на собственную, в конце концов, кажется, пришли к взаимопониманию. Давайте, что ли сворачиваться?
ВА: поддерживаю и то, и другое. (Вставая со стула и разминая ноги) Господин следователь, надеюсь, вы не слишком расстроены тем, что не смогли задержать злоумышленника в моём лице?
НК (собирая бумаги на столе): ну что вы… Я ещё не отказался окончательно от мысли, что автор «Пупа земли» — это вы, господин профессор. И дома обязательно пересмотрю законы об оппозиции.
ВА (с улыбкой): как прилежно вы выполняете свою работу. Настоящий патриот нашей страны.
НК (направляясь к двери): ну пойдёмте что ли? И кстати о патриотизме. Вот в книге вы писали.. да-да, не вы, но я не про то… в книге написано, что быть патриотом — это вовсе не обязательно значит распевать народные песенки, вступать в националистическую партию или…
(Голоса затихают в коридоре).
Я: дописываю последние строки протокола. Я мог бы остановиться ещё две страницы назад, но не смог прервать этот в высшей степени приятный диалог, а уж печатать вслепую для меня и вовсе не проблема. Да-да, это было слишком увлекательно, поэтому я и написал здесь всё то, что написал.

Итоги. В результате допроса однозначно установить авторство не удалось. Человек, признанный обществом как автор, до конца утверждал, что он не автор. Удалось переубедить следователя в количестве одна штука. Не удалось заставить секретаря в моём лице, одна штука, смотреть на мир проще. В будущем будет потрачено от получаса до часа времени жизни людей на чтение данного протокола. Можно смело предположить, что с бóльшим толком это время можно было бы потратить на чтение книг, среди которых первым в списке должен идти «Пуп земли».
По итогам допроса книга должна быть признана — и в будущем, несомненно, так и произойдёт, — неоднозначным шедевром македонской литературы.

Примечание для самоотверженных читателей протокола: если «Пуп земли» был прочитан и запал в душу, стоит обратить внимание на «Осаду церкви Святого Спаса» , хроники которой были найдены и опубликованы мною примерно полгода назад. Если и «Осада» была прочитана, попробуйте прочитать Библию. Это всё, что могу посоветовать. И да хранит вас Бог.
Подписываюсь просто:
Я.

Во всех отношениях прекрасная книга. неудивительно, что автор получил множество премий за это произведение -читается легко, перевод прекрасный, идеи хорошие. что еще надо?
Прелесть книги в том, что это две истории. Тем самым, она (итак не слишком масштабная) совершенно не затянутая. Герои и сюжет не успевает надоесть. В первой части действие происходит в какой-то достаточно условном средневековом Византийском монастыре. Эта часть соответствует всем ожиданиям тем, кто любит "Имя Розы" и другие подобные истории. Здесь вам и мистика с загадочной комнатой, открывать которую опасно, и борьба за власть между церковнослужителями, и поиски себя в религии, и религии в себе. Особое очарование в стилистике: автор постарался придать тексту, скажем так, вид средневекового писания, что, конечно же, сразу погружает нас в нужную атмосферу. Одно меня расстраивает: герой-рассказчик постоянно обращается к читателям не иначе как "о, блаженные и нищие духом". Лично я себя к таковы не причисляю =))
Во второй истории действие происходит опять-таки в достаточно условной современной Македонии. Здесь мы имеем дело со школьниками, что всегда интересно, поскольку в школах учились все). Разумеется, тут любовь, дружба, подростковые комплексы и прочая. Ко всему прочему, мне было интересно узнать по-больше про повседневную жизнь македонцев, я об этом раньше не знала совсем ничего)
Конечно же эти две истории связаны между собой, но не так, как это привычно читателю. Нет каких-то вещей или сюжетных линий, которые связывают две истории. разделенные веками. Здесь более тонкая грань: мысли героев, восприятие жизни, любви, своего места в этом мире... И эти перекликающиеся моменты настолько органично вписываются в текст, что хочется восхищенно говорить "ВАУ!". Мне сложно сказать, какая из историй мне понравилась больше, на мой взгляд, хороши обе. Хотя сначала история про школьные переживания не вызывали у меня должного отклика в душе, но, как говорится, лиха беда -начало)
Книгу проглотила за пару дней, хотя не скажешь, что это развлекательное или уж очень легкое чтение.
Отдельно спасибо хочется сказать автору за его находку с самокритикой и саморедактированием. Небольшой спойлер для тех, кто соберется читать: увидите какие-то непонятные, неправильные или вообще абсурдные вещи -не пугайтесь, оно так и должно.) В конце книги, в качестве критической, статьи автор высмеивает сам себя за ошибки, несоответсвия действительности и прочие "огрехи" книги. Без этой статьи я бы не поставила "Пупу земли" высший балл, но эта находка меня как редактора сразила наповал.

Побывав в Македонии несколько раз, считаю, было бы грешно пройти мимо этого чУдного задания ДП и не познакомиться с литературой этой страны. Пусть даже начиная с такого странного, обволакивающего и в то же время отталкивающего романа.

Что такое «постмодернизм в литературе»? Нет четкого определения этому понятию, лишь набор характерных элементов. Постмодерный роман всегда заточен под определенную форму, имеет множество отсылок, цитат, иронии и пародий. Андоновский решил не скрывать свои аллюзии, а открыто рассказать читателю, откуда он взял имена для свои героев, цитаты и прочее. Автор делает акцент совсем на другом – на самой сути романа; на том, что во все времена человека интересовало одно и то же – поиски ответов на собственные вопросы.

Чтение предисловие от издателя – скорее исключение, чем правило. Слава богу, что я обратила на него внимание! Именно в этой части автор и «раскрывает свои карты». Разница между первой и второй частями существенна: разница в столетиях, в самом сюжете, в переход от возвышенного, духовного к чему-то интимному, животному. Обязательно, слышите, обязательно нужно прочитать все послесловия и приложения к роману, чтобы составить себе более полную картинку описанного. Я считала, что первая часть называется «зАмок» - красиво ведь)) Но нет, вторая часть – «Ключ» - говорит мне, что я не права.

Часть 1. Византия, логофет, 12 его друзей, среди которых есть Философ, Лествичник, Сказитель (рассказчик событий), обращения к Богу… Ничего не напоминает?
Автор играет с текстом, со Словом, с древними записями на несгорающей дощечке, на горе, в таинственной комнате, которую можно открыть лишь раз…

Ведь мир – это текст. Наша память не может хранить все, поэтому мы делаем записи, храним их как зеницу ока, расшифровываем то, что нам неведомо, подбираем ключи и т.п.

Часть 2. Современная Македония. Ян Людвиг влюблен в свою одноклассницу, которая не отвечает ему взаимностью. Люция «влюблена» в Партию. Его влюбленность не слепая, так как он не ведется на все ее желания. Но то, чего он хочет, так это увидеть ее пуп(ок). Яну кажется, что в нем сосредоточено все. Людвиг подвержен эмоциям, его решительность периодически пошатывается. Да и в цирке он оказался, на мой взгляд, вопреки ожиданиям от него и надежд на него, а не ради самой идеи. Постепенно автор уходит в какой-то эротизм, трэш. Сцена самоубийства (хотя еще вопрос, было ли это самоубийство желаемым) вообще на грани! Но с другой стороны, эта сцена поставила точку в душевных страданиях ГГ (хоть и без ответов на его вопросы).

Связь между частями где-то есть, ее нужно нащупать…

П.С. Черт возьми, оценка совсем не та! Минимум четверка ведь…

Чтение, отец Стефан и пресвятые отцы, прекрасное дело: при каждом чтении одного и того же Слова всегда открываешь нечто новое…
Кирилл Философ

Я понял, что чтение — работа опасная, можно сказать подвиг, что это борьба с дьяволом-пауком, борьба не на живот, а на смерть, и что часто самый самоуверенный запутывается в словах, как муха в паутине…
Илларион Сказитель