Странник играет под сурдинку

Настали другие времена, дома стали не просто большие,
не просто защита от дождя и холода, они должны были
радовать глаз. На той стороне реки стоит древнее здание с
на редкость стройной ампирной верандой, с колоннами и
фронтоном. Архитектура его отнюдь не безупречна, но все
же оно красиво и высится, как белый храм на фоне зеленых
холмов. И еще один дом привлек мое внимание. Это у самой
базарной площади. Двустворчатая парадная дверь украшена
старинными ручками и причудливой формы зеркалами в стиле рококо, но оправа у них покрыта каннелюрами а-ля Луи
Сез. Над дверью медальон с арабскими цифрами 1795 — вот
когда здесь начались перемены. В ту пору в этом маленьком
городке жили люди, которые без помощи пара и телеграфа
умели шагать в ногу со временем.
А потом начали строить дома для защиты от дождя и
холода, и ни для чего другого. Эти были и невелики и
некрасивы. Речь шла лишь о том, чтобы на швейцарский манер обеспечить кровом жену и детей, и больше ни о чем. У
этого никчемного альпийского народца, который за всю
свою историю никогда ничего не значил и никогда ничего не
совершил, мы научились поплевывать на внешний вид своего
жилища, коль скоро им не пренебрегают бродяжки-туристы.
Кому нужна храмовая красота и благолепие белого дома
среди зеленых холмов? Кому нужен большой-преболыной
дом, сохранившийся с времен Уле Ульсена Туре, когда из
него можно бы с легкостью наделать двадцать жилых домов?
Мы опускались ниже и ниже, мы падали глубже и глубже.
Зато сапожники ликуют, и не потому, что все мы теперь
равно велики, а потому, что все мы равно ничтожны. Пусть
так.

Мудрец – что знает он о женщине?
Во-первых, он не мог стать мудрым, пока не состарился, следовательно, он знает женщину лишь по воспоминаниям. А во-вторых, у него нет и воспоминаний, ибо он никогда не знал ее. Человек, имеющий предрасположение к мудрости, всю свою жизнь занят только этим предрасположением и ничем другим, он холит его и пестует, трясется над ним, живет для него. Никто не ходит к женщине, чтобы набраться мудрости. Четверо мудрейших мира, которые оставили нам свои раз мышления о женщине, сидели и выдумывали ее; они бы ли стариками, независимо от того, молодыми или преклонных лет, они умели ездить лишь на волах. Они не знали женщину в святости ее, не знали женщину в прелести ее, не знали, что без женщины нельзя жить. Но они писали и писали о женщине. Подумать только, писали, никогда не видав ее.
Боже упаси меня от мудрости! До последнего своего дыхания я не устану твердить: упаси меня боже от мудрости!

Инженер Лассен зашел ко мне в комнату.
— Надень-ка шапку и ступай на станцию, надо принести
чемодан, — говорит он.
— Нет, — отвечаю я. — Не пойду.
— Не пойдешь?
— Не пойду. На это есть носильщик. Я охотно уступлю
ему чаевые.
Этого хватило с лихвой, ведь инженер был очень молод.
Он смотрел на меня и молчал. Но, будучи человеком настырным, от своего не отступился, только переменил тон.
— Мне хотелось бы, чтобы это сделал именно ты, — сказал он, — не убудет тебя, если ты принесешь чемодан.
— Вот это другой разговор. Коли так, схожу.