Военный летчик

Поражение раскалывает. Поражение разрушает построенное единство. Нам это угрожает смертью: я не буду способствовать такому расколу, сваливая ответственность за разгром на тех из моих соотечественников, которые думают иначе, чем я. Подобные споры без судей ни к чему не ведут. Мы все были побеждены. Я был побеждён. Ошедэ был побеждён. Ошедэ не сваливает ответственность за поражение на других. Он говорит себе:
«Я, Ошедэ, неотделимый от Франции, был слаб. Франция, неотделимая от меня, Ошедэ, была слаба. Её слабость была моей слабостью».

Раз я неотделим от своих, я никогда от них не отрекусь, что бы они ни совершили. Я никогда не стану обвинять их перед посторонними. Если я смогу взять их под защиту, я буду их защищать. Если они покроют меня позором, я затаю этот позор в моём сердце и промолчу. Что бы я тогда ни думал о них, я никогда не выступлю свидетелем обвинения. Муж не станет ходить из дома в дом и сообщать соседям, что жена его потаскуха. Таким способом он не спасёт своей чести. Потому что жена его неотделима от его дома. Позоря её, себя он не облагородит. И, только вернувшись домой, он вправе дать выход своему гневу.

Мы живём в слепом чреве администрации. Администрация — это машина. Чем она совершеннее, тем меньше она оставляет места для вмешательства человека. При безупречно действующей администрации, человек играет роль шестерёнки, его лень, недобросовестность, несправедливость никак не могут проявиться.
Но, подобно машине, построенной для того, чтобы последовательно производить раз навсегда предусмотренные движения, администрация не способна действовать творчески. Она применяет такое-то наказание к такому-то проступку, отвечает таким-то решением на такую-то задачу. Администрация создана не для того, чтобы решать новые задачи. Если в штамповальный станок закладывать куски дерева, он не начнёт выпускать мебель. Чтобы приспособить его к этому, человек должен иметь право его переделать. Но в администрации, созданной для того, чтобы предотвращать нежелательное человеческое вмешательство, шестерёнки отвергают волю человека. Они отвергают Часовщика.

И я думаю:
«На этой неделе из трёх вылетевших экипажей вернулся один. Стало быть, шансов очень мало. Но даже если мы вернёмся, нам нечего будет рассказать. В жизни мне случалось совершать то, что принято называть подвигами: прокладка почтовых линий, столкновения в Сахаре, Южная Америка... Но война — не настоящий подвиг, война — это суррогат подвига. В основе подвига — богатство связей, которые он создаёт, задачи, которые он ставит, свершения, к которым побуждает. Простая игра в орлянку ещё не превратится в подвиг, даже если ставкой в ней будет жизнь или смерть. Война — это не подвиг. Война — болезнь. Вроде тифа».