"Лунный тигр" — зеленая спираль, которая тлеет всю ночь, отгоняя комаров и осыпаясь серым пеплом. Его алый глаз — постоянный спутник горячей, пронизанной комариным звоном тьмы.
История убивает.
Клаудия Хэмптон умирает где-то в Соединенном королевстве. Когда-то она - журналист и историк, независимая, умная, красивая. Она вспоминает прошлое так, как все мы обычно это делаем - переплетенный из течений разных событий поток сознания. Мы входим в прошлое, как в воду - один раз. В другой раз мы вспомним или не то, или не так.
К ней приходят посетители. Она принимает подарки. Клаудия связывает символы и образы ушедшей эпохи с людьми из ее теперешней жизни, приходящей к концу. Обстоятельства явлений и свойства людей меняют значение после обнаружения какого-нибудь факта, а то и после очередного взвихрения потока мысли старого человека, балансирующего на краю бездны.
Так или иначе, она всегда писала историю мира. У нее история, понятное дело, была своя собственная. У ее истории были задачи, сообразные личности Клаудии. Она не исписывала страницы, полные ненависти к тому, что было, и зависти к тому, что не случилось. Жизнь Клаудии была частью истории. Каждый человек - вовсе не винтик огромный машины (винтик сломается - ничего - есть еще миллиарды винтиков). Память человека - часть коллективной памяти, основы общественного мнения, понимания история (а история убивает, вы помните). А Клаудия, к тому же, писала книги, общалась с людьми, занимавшими важные посты. А еще важной частью истории были те, кого она любила, может быть, даже поэтому, кто знает.
Размышления Клаудии, хоть и на научном фоне, содержат наблюдения, которые никто не мог бы ожидать от дипломированного историка.
"...должна ли история быть линейной? Мне всегда казалось, что калейдоскоп — чрезвычайно занимательная ересь. Потрясешь трубку и смотришь, что получилось. Хронология меня раздражает. У меня в голове нет хронологии. Я состою из миллиона Клаудий, которые кружатся, перемешиваются и сверкают, словно солнечные блики на воде. Колода карт, которая тасуется снова и снова, безо всякой последовательности, и все случается одновременно".
Несмотря на стремление разложить всё по полочкам, люди всегда идут от вещи к вещи, от события к событию, от любви к любви, не особо оглядывая остальное - видимо, не хватает возможностей мозга. Наши ориентиры ориентируют сами по себе, не нуждаясь во времени или пространстве. Жизнь людей протекает в глубоком космосе серости с изредка пролетающими метеорами чего-то важного, на Земле люди лишь рождаются и умирают. Ключ к пониманию истории мира - понимание себя, только себя можно рассмотреть без всякого "Хабла" достаточно подробно. Consider your ways. Через Клаудию Пенелопа Лайвли исследует объективность историка и всей человеческой расы, спрашивая - что есть история, если каждый человек смотрит на вещи со своей уникальной точки зрения (при наличии ее вообще)? Коллективная память - альтернативная реальность? Что действительно происходит? И есть еще одна мысль, вокруг которой ходит вокруг да около Клаудия: никакой Юрий Шевчук (это я своими словами просто объясняю) на самом деле не может петь
"это всё, что останется после меня",
что останется - будут решать другие.
Есть потрясающее отсутствие чувства привязанности к некоторым важным фигурам в жизни Клаудии. В течение десяти лет развиваются романтические отношения с Джаспером по принципу сошлись-разошлись-сошлись и так далее. Клаудия описывает предков Джаспера (русский по отцу, кстати), его успех в бизнесе, отношения с другими женщинами. его умение раздражать ее. Клаудия объясняет ситуацию, которая случилась с ними, когда она забеременела и собиралась сохранить ребенка. Их дочь, Лайза, стала частью повествования. А вот в других ситуациях незаметно проявление каких-либо эмоций. Джаспер - это способ, которым уходит время, вот и всё.
Мне было очень трудно понять, почему Клаудия фактически бросила Лайзу. Возможно, это такой скользкий момент, который Клаудия сложно объясняла. Большую часть времени Лайза с бабушками. Когда она с матерью, Клаудия дистанцируется. Лайза, видите ли, на нее не похожа. Есть ощущение, что Клаудия со своей маленькой Клаудией (Лайзой, в смысле) хочет начать с нуля. избежать ошибок и неприятностей, случавшихся с большой Клаудией. Но что-то не так. и это яд.
"Мы не помним детство — мы представляем его. Мы разыскиваем его под слоями мохнатой пыли, нашариваем истлевшие лохмотья того, что, как нам кажется, было нашим детством. И в то же время обитатели этого мира живут среди нас, словно аборигены, словно минойцы, люди ниоткуда, в своем собственном измерении".
Наши дети возвращают нам наше детство, но оно может не понравиться. По крайней мере, у взрослых должна быть мудрость (противоядие) отражать влияние субъективных ощущений на общение с ребенком. Обычно, хватает. В романе проблема в другом: ни Клаудия, ни Джаспер не видят в Лайзе хоть какую-то часть себя. Это катастрофически разрушает ткань общения. Клаудия любит Лайзу, но Лайза об этом не знает.
Я присоединился к числу знакомых Клаудии. Как и они, я часто не понимал Клаудию как личность. Но страница за страницей тайны выходили наружу, Клаудия становилась понятней. Я узнавал ее - постепенно. Активный человек. В годы Второй мировой войны Клаудия отправилась в Каир. Журналист она или кто?! У нее есть "alter ego" - брат Гордон, Клаудии очень нужно доказать ему свою состоятельность как профессионала в журналистике. Гордон, кстати, мог бы и не провоцировать родную сестру, но он тот, кто есть. Там в Каире она встречает танкиста Тома Сауверна... Знаете, эти страницы - самые поэтичные в романе, мне не очень хочется описывать отношения Клаудии и Тома. Они - soul mates, родственные души (в русском словосочетании более узкий смысл, англоязычные вслед за Ричардом Бахом вкладывают много больше, в том числе любви), дети бури. Взбираются на пирамиду, обедают в ресторане, гуляют по городу. и всё это - волшебно для них двоих. Привожу цитату боли, хоть и выдам спойлер.
"А сейчас она слышит стук в дверь, и это может быть только Джаспер. Она вся напряглась. Тело Джаспера этой ночью было бы оскорблением. Тело любого мужчины, кроме Тома. А Том мертв. Мертв уже десять лет".
Вы понимаете, кем был Том?..
Брат Гордон - особая тема, которая не пришлась мне по душе. Он как бы и на стороне своей сестры, но в какой-то неортодоксальной манере. Извините, не буду писать о том, что не понравилось. Скорее всего, я предубежден. Дело вовсе не в том, что однажды случилось нечто выходящее за рамки, табуированное. Я сразу был готов к тому, чтобы то, что можно принять за инцест, скорее всего, вовсе не инцест, а проявление нарциссизма двух визави, постоянно смотрящих друг и на друга как в зеркало (и соревнующихся, черт возьми!). В моем детстве и юности я ни с кем не соревновался, возможно, поэтому я не всё принял из написанного в романе на эту тему.
Мадрид, автокатастрофа, Клаудия в госпитале, Пенелопа Лайвли задает загадку:
"На лбу синяк, лицо не накрашено. Она сидит в кровати, похожая не на бесстрашную, воинственную, неутомимую Клаудию, а на ее бледный призрак. А когда начинает плакать, Гордон чувствует, что прежняя близость никуда не делась, она здесь, спустя годы, такая же, как в то время, когда были только они вдвоем, прежде чем они обратили внимание на весь остальной мир. Он смотрит на нее так, как смотрел тогда, и она отвечает на его взгляд. Оба не желают возвращения в то время, но молча празднуют то, что никогда не может быть утрачено. Потом он встает. Подходит к окну и смотрит на бульвар и верхушки олеандров, толпу людей, лезущих в ярко-желтый автобус, на щиты с рекламой сигар и стирального порошка. Он думает, что из всех людей Клаудия для него одновременно самая близкая и самая далекая женщина и что он желал бы, чтобы было иначе".
Как иначе? Только близкая и только далекая?
Мне кажется, Клаудия, Гордон, Том, Джаспер, Лайза, я вас понял. Но, разумеется, так, как только я мог понять.