The Moon and Sixpence

Моэм меня все больше и больше затягивает, может быть, это не сверхувлекательное чтение, но романы его наполнены высказываниями, в том числе и спорными, которые вызывают желание размышлять, и если не согласиться с ними, то как минимум поспорить, разложить проблему по полочкам, и заодно насладиться тонкой иронией. Моэм - мой автор.
И давайте на секунду забудем о прототипе главного героя? Гоген, Гоген... про Гогена и отдельно можно прочитать. Пусть это будет книга о некоем художнике, монструозного уровня гении... и чудовище.

Не знаю, как оценивать личность главного героя, как подходить к нему с меркой обычного человека и подходить ли вообще. Одно дело, когда это муж твоей дальней родственницы устраивает такой кунштюк - бросает жену, бросает устроенную жизнь, мимоходом соблазняет чужую жену, бросает ее и едет на Гоа поливать алюминиевые огурцы Таити размышлять о жизни, напиваться и буянить, тут сразу ясно, кризис среднего возраста, да. И другое дело, когда из вот такого же кунштюка вырастает нечто неожиданное, но оттого не менее великое. А Стрикленд-таки велик. Он изобрел что-то новое в искусстве, в самовыражении, на что потом будут опираться тысячи и тысячи будущих поколений. Простительно ли чудовищное поведение гению? Это гений того же уровня, что и у Ван Гога, и у Микеланджело, и у Да Винчи, да, поведение другое, более отталкивающее, но с кем и из этих людей было легко?

Как биржевой маклер Чарльз Стрикленд ничем не примечателен, обыватель. Вот его можно заклеймить предателем, козлом да и просто придурком. Как художник Чарльз Стрикленд - знаковая величина, глыба. Как тут его заклеймишь? И где и когда провести границу между обывателем-графоманом и художником-мировой величиной? Я не знаю. Но пусть он бросает жену в нищете, пусть из-за него страшным способом кончают с собой любовницы, пусть привносят себя в жертву мужья любовниц, лишь бы он писал свои картины, лишь бы выражал свое видение мира. Не трогайте его, люди. Не влюбляйтесь, женщины. Я согласна с автором, Стрикленд одержим. И он не может иначе. Великими становятся только те, кто не может не. У кого что-то рвется наружу, что-то очень мощное, с чем самому человеку не справиться. Пусть это великое разглядят потом, это неважно, через 10 лет, через 20, через сотню, или даже спустя пятьсот. Пусть. Когда-нибудь это видение найдет своего почитателя. Так какое же видение было у Стрикленда? Тяжелое, мрачное и чувственное.

Мне же любопытно еще вот что, автор как-то обошел вниманием этот вопрос или же не знал на него ответ. Стрикленд жил тихой мирной жизнью с женой сколько там лет? Двадцать? И она ни разу не заподозрила в нем этой одержимости? Или и не было ее у него? Не было, не было, а в один прекрасный день бомбануло? Не верю, так не бывает. Что-то должно было лежать в нем изначально, как-то выражаться по-другому, возможно, или потихоньку копиться, копиться и в итоге вылиться на поверхность таким вот способом. Что-то должно было послужить катализатором. Что? Скучная размеренная светская жизнь? Все эти творческие люди, приходившие пообедать с его женой? Как люди, уже находящиеся в том возрасте, когда пора пожинать созревшие плоды, решаются взять и начать растить новые? Жажда жизни? Пресловутый кризис середины жизни? Прекращают, наконец, самообман, что все хорошо?

Еще миллион мыслей... Почему Стрикленд нашел себя именно на Таити, не дома, в Англии, не в Париже, среди коллег-художников?

Да здравствуют туземцы, да здравствуют фрики, да здравствует самовыражение.
Ведь кроме Стрикленда Таити приютил еще множество отщепенцев, бросивших чопорную сытую английскую жизнь. Потому что тут можно "делать то, к чему у тебя лежит душа, жить так, как ты хочешь жить и не знать внутреннего разлада".
О женщинах...
Об искусстве...
О писательском мастерстве...

Книга неисчерпаема.

Это второй, прочитанный мной после Нового года, роман о постимпрессионистах. Сначала была "Жажда жизни" Ирвинга Стоуна о Ван Гоге, теперь вот о Чарльзе Стрикленле. Хотя любому читателю, хотя бы понаслышке знакомому с биографией Поля Гогена, ясно, что прототипом главного героя послужил именно он.

В обоих случаях перед читателем предстают люди одержимые искусством, готовые не замечать убогость быта, терпеть презрительное отношение общества, обходиться без признания, в целом быть маргиналами, даже париями, но иметь возможность творить.

Но это только внешнее сходство. Внутренний мир героев Стоуна и Моэма разнится, как небо и земля. Ван Гог открыт - он готов отдавать и дарить себя всем, кто испытывает в нем потребность. И даже его душевная болезнь стала в какой-то степени следствием именно невостребованности, он жил искусством, но искусство было для него частью жизни, главной его частью, но частью.

Стрикленд (Гоген) - закрытый тип - он готов только брать, брать и даже не благодарить, потому что ему все безразлично. Всё, кроме искусства. Но он пишет только для себя, он даже не любит показывать свои картины. Для него жизнь - приложение к искусству, к возможности самовыражения, то есть, в отличие от Ван Гога, жизнь - часть искусства.

Моэм ставит вопрос: имеет ли гений право быть запредельным эгоистом, исключительным потребителем, черной дырой чувств и эмоций, чтобы вернуть их миру в виде шедевров? Ведь личность Стрикленда крайне несимпатичная, это при том, что Моэм несколько смягчил реальные обстоятельства Гогена. У него было не двое детей, как в романе, а всех пятеро, и они не были уже взрослыми, старшему, когда отец бросил семью, было 11 лет.

А черная неблагодарность, которой отплатил Стрикленд добряку Стреву и его жене. Да и таитянской жене тоже от него доставалось. Всем, кто относился к нему по-человечески, Стрикленд платил самым настоящим неприкрытым свинством. И только с автором, ведущим рассказ, он стал общаться более или менее уважительно только после того, когда тот продемонстрировал ему ответное безразличие. Помнится, это единственное место в романе, когда Стрикленд был искренне удивлен и, как следствие, проявил интерес к собеседнику.

Мне кажется, прав Ван Гог - не жизнь ради искусства, как у Стрикленда, а искусство ради жизни. Ведь, по большому счету, самым главным искусством является искусство жить. И красоту самой жизни не заменят никакие полотна.

Думаю, что, изображая характер и эмоциональный мир героя, Моэм очень утрировал черты реального Гогена. Да, Гоген был эгоист и потребитель, но не настолько принципиально-законченный, как Стрикленд. Стрикленд мрачный, хмурый и молчаливый, Гоген был самодовольный, заносчивый, шумный и навязчивый. Стрикленд прячет свои картины и абсолютно равнодушен к признанию, Гоген же всегда мечтал о славе и был неисправимым оптимистом.

Это я к тому, что Гоген не был абсолютной черной дырой, каким он представлен в образе Стрикленда. Он умел не только брать, но и отдавать. Мы знаем картины Гогена, ставшие признанными шедеврами, но мы не знаем картин Стрикленда. Да, он выдуманный герой, это понятно. Но смог бы он создать истинные шедевры, будь он именно тем, чем он был - как он изображен у Моэма? Очень сомневаюсь.

Название романа "Луна и грош", в котором как бы противопоставлены мир духовный (Луна) и мир материальный (грош), должно наводить на мысли о выборе между искусством и обыденной жизнью. Это так, но как может быть мир духовный при отсутствии души? А что такое презрение и безразличие к ближнему, отсутствие понятия благодарности, родственных чувств к собственным детям, безответственность, возведенная в принцип, что это как не бездушие?

Роман интересен, но я считаю, образ Стрикленда автору не удался, переусердствовав в утрировании реального Гогена, он создал карикатуру-монстра, который мог быть гением только в его романе, но не в настоящей жизни, которая тоже искусство.

Первая моя книга у Моэма. Боялась я его. Но видно наконец-то доросла. Книга прочиталась прямо на одном дыхании.

ГГ - Чарльз Стрикленд , биржевой маклер. Но в 40 лет бросает жену, детей и решает заняться тем, что душа просит. А душа просит исполнить давнюю мечту и стать художником.

Стрикленд живет впроголодь, но он рисует... и много.

Он жил беднее любого батрака. И работал тяжелее, нимало не интересуясь тем, что большинство людей считают украшением жизни. К деньгам он был равнодушен, к славе тоже. Но не стоит воздавать ему хвалу за то, что он противостоял искушению и не шел ни на один из тех компромиссов с обществом, на которые мы все так охотно идем. Он не знал искушения. Ему ни разу даже не пришла на ум возможность компромисса.

В Париже он жил более одиноко, чем отшельник в Фивейской пустыне. Он ничего не требовал от людей, разве чтобы они оставили его в покое. Стремясь к одной лишь цели, он для ее достижения готов был пожертвовать не только собою – на это способны многие, – но и другими. Он был визионер и одержимый.

Да, Стрикленд был плохой человек, но и великий тоже.

При жизни картины его стоили копейки, а уж посмертно все оценили его творчество.

Понравился мне Стрикленд своей циничностью, жесткостью, наплевательским отношением на чужое мнение. Главное - мечта и он идет к ней.

Однозначно буду и дальше читать Моэма!!

Никогда не думала, что скажу это по отношению к произведению Сомерсета Моэма, но всякое бывает: книга произвела неоднозначное впечатление. С одной стороны, интересная история, основанная на реальной биографии французского художника Поля Гогена, прекрасный слог, и каждое слово – точно в цель. С другой – самый отвратительный персонаж из всех, которых я встречала.

Не спасает Чарлза Стрикленда его гениальность, ох, не спасает. Он остается, прежде всего, человеком пренеприятным, порочным, грубым, а подчас и глупым. Его страсть к искусству схожа с наркотической зависимостью, и я, хоть убейте, не вижу в этом ничего достойного восхищения. Нужно обладать недюжинной смелостью, чтобы отказаться от жизни в привычном тебе обществе, бросить семью, детей, стабильную, размеренную жизнь ради надежды стать кем-то другим и познать жизнь по-настоящему, но лишь если все это тебе действительно дорого. Стрикленд не проявляет и толики храбрости, потому что изначально не боится порицания, ведь человек он хоть и талантливый, но бесчувственный, аки валенок. Плевать ему на детей, которых он «любил, пока они были маленькие», а когда выросли, все, до свидания; и на жену плевать, ведь он ее «содержал семнадцать лет», теперь сама справится; и на покончившую с собой любовницу наплевать, и на друга, чью жену он увел… Может показаться, что куда легче сказать, на кого гениальному художнику не плевать, ан нет. Плевать ему на всех, тут не подкопаешься. Поэтому и нет никакой смелости – Стрикленд разрушает свою жизнь и семью с меньшей тоской, чем я втулку от туалетной бумаги выбрасываю.
И вот идет этот пренеприятнейший персонаж, круша все на своем пути, сметая все доброе, что его окружает, втаптывая в грязь всех людей, что его любят. И весь мир должен склониться перед гением, а кто не склонится, тот туп, не понимает ничего…

Но у меня вдруг сам собой возник вопрос – а не должен ли быть красив изнутри человек, чья главная цель – создание этой самой красоты? Можно не следовать тем устоям, что навязывает человеку общество, можно отказаться от благ цивилизации, можно не любить других людей – это не делает человека дурным. Но еще можно быть Стриклендом - пользоваться окружающими в своих целях и ради своего удовольствия, считать себя пупом земли, а остальных – мусором под ногами, но при этом рисовать потрясающие воображение картины.
И вот это противоречие между отвратительным художником и его прекрасными картинами проходит через всю книгу. Как относиться к Стрикленду? Боготворить его за его творения? Презирать за то, какой он человек? Моэм дает читателю выбор. Собственно, как всегда. Задача писателя – рассказать историю, а как к этой истории отнестись – это уже к нам, читателям, вопрос.

Нет мужей, более неудобных, чем гении. Жить с творцом - это превратить свою жизнь в вечное служение. И когда юная Эми принесла брачные обеты Чарльзу Стрикленду, она совсем не ожидала, что спустя семнадцать лет счастливого брака ей на голову свалится подобная напасть. Впрочем, Чарльз оказался милостив к своей жене: любезно сообщил ей, что между ними все кончено, и рванул в Париж. И ладно бы с любовницей - с холстами и красками! Отныне жизнь его - не только служение искусству, но и объект пристального внимания молодого писателя, которому очень хочется разобраться в этом явлении.

Не знаю, писал ли Моэм книгу о Гогене, но он однозначно писал книгу о гении. В эпицентре локального землятресения личность Чарльза Стрикленда - мятежная, непримиримая, невообразимо притягательная. К герою книги не подойдешь с обычными мерками. Ради возможности творить он отрекается не только от семьи, он ведь и от себя отрекается тоже.

Самое непостижимое для обывателя - это то, что Стрикленду нисколько не интересен результат его труда. Как будто наш герой живёт только ради тех глубоко интимных моментов, когда берет в руки кисть. Вне творческого процесса со Стриклендом каши не сваришь. Он груб, агрессивен, при малейшей возможности старается забиться в свою конуру, кажется абсолютно неспособным на какие-либо чувства. Налицо диссоциальное расстройство личности, а, проще говоря, Стрикленд - социопат обыкновенный, который, на беду женщин, до крайности им нравится. А при таком раскладе не обойтись без трагедий. Но какая ирония - тот, кто первым оценил красоту и величие таланта главного героя, первым же попадет под этот каток.

Невозможно остаться равнодушной к беде Дирка Стрева, который стал третьим лишним в любовном треугольнике, но очевидно, что он своими же руками выкопал себе яму. Уму непостижимо: так боготворить свою жену, так клясться в вечной любви к ней - и так опрометчиво пренебречь ее желаниями! Думается мне, Бланш смогла бы простить Дирка. Но наблюдать за тем, как твой мужчина унижается, пресмыкается и день за днём радостно позволяет делать себя горохового шута!.. Какая женщина останется тверда в своих чувствах после такого испытания? И Бланш опрометчиво отдает свое сердце и все сопутствующее другому - полному антиподу своего мужа, тому, кому совершенно безразлична эта дурочка со своими глупыми страстями.

Эпизод с супругами Стрев больше работает на раскрытие второстепенных персонажей книги, впрочем, к характеру Стрикленда тоже добавится несколько выразительных штрихов. Была ли Бланш хоть секунду интересна Стрикленду, как романтический обьект? Уверена, что нет. Стоит ли судить его за это? Не думаю. Даже Бланш оставляет своему любовнику право быть свободным от привязанности к ней, не приходить к ней для последнего прощания, не видеть ее некогда прекрасное лицо.

В финале книги история главного героя приходит к логическому завершению. Как и для его знаменитого прототипа, период жизни на Таити становится для Стрикленда самым плодотворным и, пожалуй, самым счастливым. Но именно там художника настигает страшная болезнь, которая кому угодно покажется карой небесной и наказанием за грехи. Впрочем, уверена, ему было глубоко на это плевать.

Сомерсет Моэм давно и прочно вошел в список авторов, которым я могу доверить свое читательское сердечко. Да, не всегда наши отношения гладки - у нас случаются несовпадения взглядов, вкусов, мыслей; подчас я ужасаюсь тем картинам и персонажам, которые так любовно рисует автор, изрядно играя на эмоциях и шоке, но не признать его гений невозможно. Выстраивая характеры и ситуации, которые очень четко окрашены в черный цвет, настолько, что возмущение и гнев лавиной обрушивается на голову, он вместе с тем хитро усмехаясь и покачивая пальчиком, говорит "Ан нет, не все так просто, господа!" и приоткрывает иной взгляд на ситуацию. Что сказать "Браво!" Я впечатлена в очередной раз.

Несмотря на все восторги от изящества и мастерства автора, история далась мне непросто. В прямом смысле она не линейна, не стройна по событиям. Все повествование ведется от лица, являющегося сторонним наблюдателем, по воле случая или судьбы столкнувшегося и заинтересовавшегося личностью будущего гения. Он собирает и рассказывает историю с момента первой встречи, вплетая собственные мысли и рассуждения о событиях, коими он был свидетелем, а впоследствии дополняя и восстанавливая финальный отрезок по воспоминаниям других людей. Это несколько усложняло восприятие - все же динамика прямых событий ярче и привлекательнее описаний, лишенных диалогов.

Что до личности гения, то, несмотря на реверс и попытку пояснить и оправдать его поступки, для меня он все же остается чудовищным эгоистом, циником и просто отвратительным человеком. Его талантом и вкладом можно восторгаться, но вместе с тем и глубоко сочувствовать тем, кто столкнулся с ним на жизненном пути и чей путь он безжалостно топтал с четкой позицией, что ему все можно и его не волнует чужое мнение. Разбирая по винтикам каждую ситуацию, понимаешь, что в общем его вины во всем этом лишь половина, потому как и вторая сторона делала свой выбор, за который потом и получала тумаки, разделяя за него ответственность. Но как не сочувствовать судьбе Бланш или Дирка? Как не думать о детях Чарли (пусть уже повзрослевших, но все же)? Как спокойно наблюдать за отношением к Ате?

В книге поднимается очень много вопросов и проблем (вечных и довольно обыденных), решить и принять которые может каждый для себя сам, но самые яркие:

• Звезда с луны или грош в кармане? Во времена, когда из каждого угла слышатся призывы "У тебя все получится. Следуй за своей мечтой" - яркий пример воплощения оного в лице Чарли Стрикленда может показаться правильным и верным. Да, налаженная жизнь, да устроенный быт, но что делать, если тебе уже 40 и ты понимаешь, что совершенно не того ты хотел от своей жизни. Изменить все, собственноручно ввергнуть в себя на путь лишений и бедности - на это нужно, действительно, очень сильный характер и очень четкое понимание цели, ради которой твое сердце бьется сильнее. Пройти такой путь под силу далеко не каждому, а если оглянуться на путь Чарли, проложенный по головам и судьбам, то невозможно удержаться от двойственности восприятия: восхищение стойкостью следовать за мечтой соперничает с злостью на жестокость во имя ее исполнения.
• Любовь и ее место в жизни человека. Совмещать и логично выстраивать все сферы жизни - то, над чем бьются, пожалуй все. Но, когда дело касается гения, чья страсть самовыражения и восприятия мира настолько высока, что у него нет иного выхода кроме как отринуть все прочие чувства, понимаешь, что логичные установки тут не работают. И с одной стороны - это все понятно, но с другой - как-то грустно наблюдать за судьбами женщин.

Произведение очень эмоционально насыщенное и яркое, а если задуматься о том, что прототипом его является вполне себе реальная личность, то чтение становится увлекательнее в разы. И пусть ты становишься всего лишь наблюдателем за судьбой гения, но вместе с тем создаешь собственные побеги для последующей рефлексии и рассуждений. Хорошо ли это или плохо? Как бы ты поступил в той или иной ситуации? Рискнул бы всем, чтобы дотянуться до луны?

Моэм, наверное, один из самых любимых мною зарубежных классиков. Чтение его произведений настолько для меня гармонично, что вряд ли можно говорить о подобном, настолько же точном попадании в отношении других не менее талантливых и любимых авторов. Никак он не оставляет меня равнодушной ни к своим романам, ни к персонажам, чей сложный внутренний мир, побуждающий зачастую к весьма неожиданным поступкам, настолько затягивает, что даже по окончании чтения еще некоторое время пребываешь в состоянии, чем-то напоминающем то, когда в детстве зимой в мороз решаешь ради интереса прикоснуться языком к чему-нибудь железному.

История неоднозначная: английский биржевой маклер Чарльз Стрикленд в 40-летнем возрасте внезапно бросает жену и детей. Редкая ситуация? Не очень. Он испытывает буквально физическую потребность писать картины, и будущим для этого человека уготована-таки судьба великого живописца, признанного во всем мире гения. Известно, что прообразом Чарльза Стрикленда послужил Поль Гоген, но я сознательно не буду в дальнейшем заострять на этом внимание, и воспринимать ГГ буду исключительно через конкретную романическую призму Моэма.

Повествование ведется от лица молодого писателя. На протяжение всего романа меняется время и место действия (Англия, Франция, Таити). Изложение событий перемежается с размышлениями рассказчика. И, помимо некоторых фактов, взятых за основу произведения, роман построен на контрастах. Меняется и мнение расказчика о Стрикленде, он оценивает сложившуюся ситуацию и внутренний мир этого непростого человека с разных точек зрения. И, откровенно говоря, тут действительно есть, над чем задуматься.

Изначально Чарльз Стрикленд предстает перед читателями тихим, незаметным и немногословным человеком. Живя в доме со своей женой и двумя детьми его поведение ничем не выделяется среди поведения людей своего круга, воспитанных по всем правилам того времени. После отъезда во Францию Стрикленд сбрасывает с себя не только оковы брака и семейной жизни в целом, но и другие оковы, мешающие ему быть самим собой: безразличие к общественному мнению, правилам приличия, вежливости, а также к собственному комфорту и материальному благополучию.

Как полную противоположность Стрикленду Моэм вводит в роман не менее знаменательного персонажа по имени Дирк Стрёв. Он тоже художник, правда неудавшийся. А интересен он тем, что поразительно контрастирует с Чарльзом. Вообще, у меня возникло ощущение некоего расщепления одного целостного человека на двух персонажей, будто белое отделили от черного, день от ночи, добро ото зла, грубость от вежливости, силу характера от слабоволия.

Женские образы в романе тоже весьма примечательны. Три женщины. Три типа внешности. Три характера. Каждая из них сыграла определенную роль в жизни Стрикленда, так или иначе раскрывая его суть и добавляя еще больше красок его нелицеприятному персонажу.

Тема внезапного ухода из семьи ради замыкания мира на себе и себя на чем-то кажущимся ГГ более важным впервые встретилось мне в книге норвежского автора Эрленда Лу "Допплер". Выбранная позиция и рассуждения на тему поначалу мне были не слишком понятны, но позже я встретила подобное в рассказе Моэма "Падение Эдварда Барнарда" (там шла речь о разрыве помолвки) и тогда мне удалось окончательно разобраться в мотивах определенных поступков персонажей, отважившихся на это. Свобода, начиная со свободы выбора. Приоритеты осуждаемые и поругаемые обществом. Легкость и одновременно тяжесть ноши подобного выбора, ведь нужно суметь достичь такой степени свободы, когда уже нет дела до общественного мнения.

И всё же меня не покидала мысль: насколько иначе воспринималась бы эта история, Стрикленд, его характер и поступки, а также его картины, если бы не водворение его на олимп гениальности? Могло бы и может ли быть оправдано всё то, что сделал по отношению к другим людям, окружавшим его, этот художник? И опять же вопрос признания, ведь и "Черный квадрат" Малевича тоже был признан однажды мировым шедевром...

Научите же меня кто-нибудь понимать в живописи! Дайте совет, как проникнуться красотой импрессионизма. Как отличить глупую мазню от истинного шедевра? Научите чувствовать! Почему при просмотре картин Гогена у меня не всколыхнется ни одна, даже самая жалкая эмоция? Полный ноль, тишина...

Нет, не получается у меня портрет художника, не смог проникнуть я в сущность его, остался он для меня загадкой - так сокрушается Уильям Сомерсет Моэм в своей книге "Луна и грош", где вольно преподносит биографию известного художника-импрессиониста Поля Гогена, именуя его в романе Чарлзом Стриклендом. Что же двигало этим гением, вопрошает автор, какие силы его подтолкнули к тому, чтобы перечеркнуть всю предыдущую спокойную жизнь сорокалетнего брокера, и заставили устремиться к непонятной цели, бросив семью, комфорт, привычный образ жизни, и заменить всё это жалким нищенским существованием и одиночеством. Для друзей чудак, для собственной семьи - чудовище, одним словом - пропащий человек. В 40 лет художниками не становятся, это, батенька, блажь. Но в один день все окажутся не правы, а он один прав. Его признают гением и будут раскупать картины по баснословным ценам. Правда он до того дня уже не доживет.

И как отличить гения от обычного человека? Как разглядеть во внешней посредственности удивительный, божественный дар, скрытый где-то в глубинах человеческой души. Как не упустить эту счастливую возможность общения с земным творцом, чтобы потом не кусать себе локти от досады всю оставшуюся жизнь, кто из меркантильных целей, а кто сокрушаясь на свою духовную слепоту.

Красота, она же Правда, двигала Стриклендом, и больше ничего ему не нужно было. Ни Любовь, ни Дружба, а лишь счастье от Работы над Прекрасным, познание тайн Природы, Бытия, попытка прикосновения к ним. Это его стихия, которой он отдался полностью в уже зрелом возрасте. Но здесь встаёт резонный вопрос - а до этого в своей жизни Стрикленд ничем подобным не мучился? Он никогда не хотел приобщиться к этим тайнам раньше? Как уверяет Моэм - нет, Чарлз (он же Гоген) никак не проявлял чувства прекрасного все эти долгие годы. Всё это произошло как-то вдруг. Как-то вдруг он порывает со всеми прошлыми связями, переезжает в незнакомый город и начинает всё с чистого листа. Что ж, Моэм решил переиначить биографию своего героя, и столкнулся с трудной загадкой, которую сам себе задал, и которую, кажется, так и не разрешил. Какой бес вдруг всколыхнул степенного семьянина, какая болезнь поразила простого брокера, что он неожиданно схватился за кисть и краски и больше уже не представлял себе жизни без них. Возможно, писатель не хотел себя удерживать в рамках конкретных фактов из жизни конкретного Гогена и писал о непризнанном гении вообще. Но в реальной биографии художника всё более логично и реалистично, честное слово.

А всё-таки я не оставляю надежды когда-нибудь научиться понимать картины, которые уже не «реализм». Уверен, что однажды я смогу увидеть в "кособоких апельсинах" что-то большее, чем неважную технику живописца. И тогда я смогу ловить такой же кайф и купаться в том же море удовольствия, что и Моэм.

Повторное знакомство с Моэмом состоялось! Когда-то он мне очень нравился, но потом я стала находить его банальным и перестала читать, и вот теперь, спустя много лет вернулась. Это был неплохой опыт. Интересно, что я перечитала то же самое произведение, которое когда-то стало моим первым у этого автора – «Луна и грош». Даже не знаю, что я могла понять в этой книге в 15 лет. Нет, что-то я поняла и прекрасно помню – мне понравилось, но несомненно, что тогда я читала совсем другую книгу, вернее мои глаза рисовали ее другой, полуиллюзорной. Книгой из какого-то непонятного мне мира. Как девочка в 15 лет может воспринять драму мужчины, который в 40 лет бросает в буквальном смысле все, чтобы стать художником? Хотя, пожалуй, в 15 лет это может показаться вполне нормальным, ведь трудно представить себе значимость такого поступка, когда твой жизненный путь еще не начался и все, если можно так выразиться, социальные накопления – это какая-то абстракция, также как и стезя чистого творчества, на которую вступил Чарльз Стрикланд.

Теперь же, когда багаж собственного опыта уже так весом, что приходится сбрасывать с жизненной телеги то один, то другой тюк, чтобы она хоть как-то двигалась дальше, поступок Стрикланда вызывает восхищение, смешанное с ужасом. Вот представьте: жил-был простой биржевой брокер, как все считали, абсолютно приземленный мужлан (да, собственно, он таким и остался до конца за исключением одного пункта – творчества), звезд с неба не хватал, но имел приличную квартирку, очаровательную жену, двух прелестных детей и устоявшееся положение в обществе, весьма недурственное. И вот этот самый брокер без всяких предварительных метаний и коллизий вдруг оказывается в Париже: полуголодный, несвежий, но бодрый и «со взором горящим» (что пристало больше «юношам бледным») он берет уроки живописи и думает создать что-то значительное. Абсурд? Полнейший. Любой здравомыслящий человек скажет, что мужик впал в детство. У него просто кризис среднего возраста!

Но в том то и дело, что пути творчества трудно постижимы для «здравомыслящих» людей, а такой резкий поворот тем более. Моэм берет в своем романе самый крайний случай, когда на одной чаше весов лежит абсолютная, уже всеми признанная гениальность, а на другой – парадоксальная личность художника, в которую просто невозможно поверить. Рассказчик (повествование ведется от первого лица) сам постоянно сомневается в том, о чем он пишет, он смотрит и не понимает, что делать с этим «сатиром», этим «чудовищем», в котором он разыскивает и не находит хоть что-то человеческое. Это какой-то монолит бесчувственности, это маньяк, страдающий моно манией, но в то же время, автор достаточно чуток, чтобы не замечать мощную энергию, излучаемую Стрикландом. И мнится, что именно этот «сатиризм», эта первобытность и дают Стрикланду и его своеобразное видение мира, и волю к реализации.

По сути, получается, что творец только тогда видит мир по-настоящему, когда ему удается выйти за его пределы. Гениальность – это вызов тому, что называется общечеловеческим ценностям. Для Стрикланда не существует ничего кроме него самого и тех образов, которые он пытается ухватить, вытащить из невидимого и воплотить на холсте. Все остальное – несущественно. И Моэм до самого конца не перестает решать вопрос, оправдана ли такая жизнь, какую прожил Стрикланд, имел ли он право на это пренебрежительное отношение к тому, что его окружает, стоят ли результаты тех жертв, и вообще о каких результатах идет речь. Что является наградой для художника, который при жизни не продал ни одного своего произведения? Или ему не нужны награды? Но он же человек... Или нет? Или простые человеческие резоны неуместны там, где идет общение чуткой души художника (в случае со Стрикландом только в этом и приобретающей чуткость) с ускользающей сущностью вещей? Наверное, только сам этот процесс улавливания и важен для гения, и счастлив тот, кто сумел реализовать хоть йоту из того, что просилось на свет.

Спасибо Моэму за его тонкость и внимательность, за желание увидеть феномен со всех сторон и понять, что же движет творцом, подобным Стрикланду. Автор много раз подчеркивает, что хотя он сам человек творческий, но у него все по-другому, он в нашем с вами мире, хотя иногда и отстраняется, и все же к концу романа он примиряется со своим героем (или с его прототипом, которым считали Гогена), потому что тот находится по другую сторону невидимой стены. От этой стены отскакивают все наши неуместные мнения. Гений – другой, и этим все сказано.

Хочу предупредить: рецензия будет скучной. Просто мне хочется выговориться: книга Моэма меня.. ранила.
Некоторые мои друзья, наверное, догадываются о моей эксцентричности. Но это эксцентричность творческого порядка, от избытка души и боли (простите за тавтологию), а не просто, как это часто бывает, от дури (хотя у меня её в избытке), или ради эпатажа.
Я очень люблю искусство. Для меня искусство — храм, а чтение или созерцание прекрасного, некий род молитвы.
И вот, Моэм, описал такого персонажа, художника, что у меня проявилось некоторое отвращение к искусству.
Больше того. В романе, гг говорит, что женщины считают убогими тех мужчин.. для кого любовь — превыше всего остального.

Понимаю, Моэм любит такие мрачные обобщения, особенно в сторону женщин, которые так не понравились и моему смуглому ангелу, а если учесть, что Моэм — гомосексуалист, то многое встаёт на места, особенно когда герой романа с грустной улыбкой говорит о том, что христианство заблуждалось, приписав женщинам — душу.
Я понимаю, что все женщины разные, но... быть может Моэм уловил некую нотку истины, в этому утверждении о том, что женщины считают убогими тех мужчин, для кого любовь — это всё?
Наверное, это не относится к моему смуглому ангелу. И всё же… эту мысль ведь можно подбросить, как шестипенсовую монетку, и она на миг затмит луну в небе. Вот что страшно.

И многие женщины, не веря в эту истину.. всё же поверят в неё как бы с «чёрного входа».
Т.е., это часто бывает, когда женщина, или мужчина, не важно, очень чуткие и чудесные, всё же до конца не верят в то, что человек может Любить превыше всего, не так как «принято», любить больше, чем положено любить на земле — Человеку, любя не себя в другом, как это часто бывает в жизни, или свою мечту о другом, а всецело растворяясь в любви к другому, забывая о себе.

Некий демон в человеке оглядывается на поступки и мысли любимого, которые рикошетом напоминают поступки других людей, не очень чистых, нравственно, и это смущает, и любовь распинается недоверием.
Иногда, неверие в любви, равно убийству человека. Беда в том, что человек, видимо, проклят бессмертием, по крайней мере на земле, и может умирать в любви — тысячи раз.
Это страшно, когда не верят в любовь твою.. если ты весь — любовь, и ты больше живёшь в любви, чем в жизни.
Чем то это похоже на суть творчества, о которой пишет Моэм. Быть может, это даже похоже на таинственный демонизм, в греческом смысле — даймонс, без которого не мыслимо, ни совершенное творчество, ни совершенная любовь.

Для чего мы творим? Для чего мы любим?
Был такой поэт — Джон Китс. Он написал прекрасную поэму — Эндимион, но тупая критика затравила его, и поэт умер: открылось кровотечение в лёгких.
Многие даже не понимают сути трагедии в этом. Потому что толком не понимают сути творчества.
Кто-то скажет, с умным видом: да плюнь ты на мнение других! Живи и твори!
Чудесный подход… но он совершенно детский. Точнее — он нормален на уровне повседневности, но не того, что выбивается за пределы нормы.

Есть разное творчество: милой певицы, модного писателя… которые лишь краешком души соприкоснулись с тайной творчества.
Они как раз могут закрыть глаза на критику, или романтически пострадать от мнения и глума толпы.
Моэм, как мне кажется, говорит о древнейшем демонизме творчества. Неком даже.. христианском демонизме творчества.
Китс — умер не просто из-за критики, раненого самолюбия и т.д.
Он всецело перелил свою обнажённую душу — в Слово. И это слово было — распято. Т.е. поток вечной красоты, пронизывающий века и природу, которая выбрала его своим проводником — словно оголённым проводом, как бы пресеклась на нём, точнее — на душах других, пошляков, и этот Ад Других, почувствовал Китс, но не эти пошляки, не замечающие, как в их сытых и пошлых душах, была распята красота и вечное её течение в природе — пресеклось, т.е. настал локальный конец света, который ощутила лишь душа Китса.

Но Моэм пишет о другом. Почти. Его роман — вымышленная биография Гогена. Как метко заметил мой нежный друг, с самым чудесным носиком на земле — это фактически биография души, не Гогена, но самого, Моэма.
Штука в том, что Моэм разлил свет своей души, на всех героев романа, а самому «Гогену», оставил лишь сгусток света, который может отравить.
Он создал демонический образ художника, отразившего суть самой души искусства. Может даже — суть жизни, и читатель в ужасе спрашивает себя: если вот Это, подлинный лик искусства и жизни — то к чёрту Такое искусство и Такую Жизнь, ибо они страшны, как смертный грех, и нужно бежать от них.

Беда в том, что многие читатели просто поделятся на два лагеря.
Одни, ужаснутся главному герою, и это будет локальный ужас, не затронувший сути искусства и жизни. Словно демонизм Моэма нас провёл, и чарами красоты, слов, увлёк нас с этой жуткой тропинки истины.
Другие — очаруются гг, как новым Прометеем от искусства, мучеником за красоту истины.
Как по мне — это два ложных пути, хоть и прелестных пути: просто мне всегда хочется дойти дальше положенного.

Так вот. Мне стала равно невыносима мысль Моэма о том, что для женщин — убогие те мужчины, для которых любовь, превыше всего, и сама демоническая и мерзкая сущность искусства, которая просияла в этом романе: фактически — тоталитарная сущность искусства и истины, пред которой почему-то принято почему-то — лакействовать, в ущерб Любви, словно есть на свете что-то выше любви.
Вот чем страшен и прекрасен этот роман: он доводит до солипсизма, саму идею творчества, и что ужасней всего, большинство читателей не увидят эти тайные тропки, которые, бесспорно, ощущал Моэм: многим захочется оправдать романтические и тоталитарные тропки искусства, распинающие — Любовь, словно есть что-то выше Любви.

Повторюсь: для меня, искусство — это храм и место, где обитает бог.
Что мне было делать? Я не хочу жить в мире, где такое искусство и где мужчины, или женщины, не важно, для кого любовь превыше всего, превыше жизни даже — убогие.
Как я уже говорил, я несколько эксцентричен.
Поэтому я захотел вызвать Моэма.. на дуэль. И это при моей любви к нему, да.

У меня есть травматический пистолет. Дочитав роман Моэма, я достал его с полочки и.. приставил к виску.
Нет, не Моэма. Точнее.. не только, Моэма.
Я же не идиот, что бы целиться в книгу, к тому же — из травмата, хотя у меня есть и боевой пистолет?
Поэтому, я подставил томик Моэма к своему виску, и… уже потом, к книге: к виску своему, приложил травмат.
Мой кот Барсик, словно милый хвостатый ангел, удивлённо смотрел на меня с полочки за люстрой.
Я однажды пообещал моему смуглому ангелу, после тяжёлой попытки суицида, когда я чудом выжил, что больше не буду умирать из-за него.
И вот тут такая оказия: сижу в спальне, на диване, с пистолетом у виска. Между нами — Моэм. Почти — космос, между нами. Между кем - нами? Между мной и пистолетом, или между мной и смуглым ангелом в Москве?

Мысленно подумал: вот лежу я в больнице, ко мне приехал смуглый ангел.

• Саша… дурачок ты мой, ты же обещал!!
• Любимая… я нечаянно. Я с Моэмом стрелялся.
• Из-за меня?
• Да… я больше не буду. Прости.

  Мне стыдно об этом писать… но я — чуточку струсил. Роман небольшой, 200 стр. А что, если даже из травмата, пробьёт? Или руку мне сломает, отдачей? Или Барсика, зацепит у люстры?

И вдруг стало ещё стыдней. Роман Достоевского - толстый. А с романом Моэма, ещё толще. Уж слишком безопасно. Всё равно что приехать на дуэль и стрелять в удивлённого Пушкина, из броневика.
Мысленно убрал роман Моэма, остался (мысленно) роман Идиот.
Вслух прошептал: Идиот..
Барсик, отозвался робким мяуканием из-за люстры, словно я позвал его. Люстра мяукнула..
Так вот и кончилась моя дуэль. Никто не выстрелил, но Моэм меня ранил.
А может мне было просто жалко повредить книгу. Себя не жалко, а жалко книгу..

Мне понравилось, что Моэм построил своей роман по законам витражей в храме.
Образ главного героя — чуточку затемнён, но зато незримым солнцем освещены те, кто был близок к нашему герою, и это почти евангельский свет.
Моэм играет на зеркалах, как Шопен. Хотя.. каждая женщина у зеркала — чуточку Шопен.
Это именно игра не на контрастах, а на зеркалах, как сути жизни.
В начале романа, рассказчик пишет, что сын Стрикленда (наш герой, Гоген), священник, написал его биографию, где вывел его чуть ли не святым.
И это была ложь перед правдой.

Другой биограф, некий психолог, со сладострастием маньяка выискивал лишь мрачные и девиальные стороны души нашего героя, смакуя их.
Это тоже, ложь перед правдой. Все мы знаем, что можно правду повернуть так… что она останется правдой, но будет — уродом, правдой-калекой.
Мы часто, бессознательно любим это делать, потакая своим демонам: обидам, сомнениям, гордыне, недоверию, «мужскому» или «женскому».
Моэм словно хочет сказать: правды, как таковой, в мире нет. Всё зависит от ракурса. От вашей открытости миру и красоте, боли.
И начинается роман, где рассказчик описывает «Гогена», каким он его знал, описывает его через встречи с другими.

Мне понравилось, как Моэм зазеркалил две фамилии. Собственно — Стрикленда (Гогена), и его друга — милого недотёпу-художника — Стрёва.
В образе Стрикленда, нежно слились и Гоген и Ван Гог, словно они были единым целым, по недоразумению оказавшихся в разных телах.

Так иногда бывает, правда, мой смуглый ангел?
Но одновременно, невесомый, витражный солнечный зайчик Ван Гога, лёг и на образ милого недотёпы-художника — Стрёва. Раненый солнечный зайчик.
Мне кажется, под этим дивным образом, Моэм вывел — жизнь. Эдакий грустный арлекин, добрый, над которым смеются, но который по сути — ангел.

Итак, что мы имеем в истоке? Тут биографии Гогена и Стрикленда, сходны: жил себе скучный маклер, с хорошенькой женой и двумя детьми, и в один прекрасный день.. бросил всё и уехал в Париж: пробудилась жажда творчества.
Тут мне пришла в голову интересная мысль: быть может существуют судьбы, которые вмещают в себя как бы две или три жизни. Как кокон. Человек как бы живёт внахлёст своего бессмертия. Это редко бывает, чаще — у поэтов, или у тех, кто безумно влюблён.
Чаще бывают надежды внахлёст: Гогену с детства снился чудесный остров, по сути — рай, но его жизнь пошла по запасному пути, где он не встретился бы со своими снами, с Раем.

А это чуточку смерть души. Беда в том, что в нашем моральном обществе, все видят смерть тела, боль тела, но не видят боль и смерть души: в этом и уродство морали: мораль видит лишь то, чего может коснуться, как чудовище в сказке, с глазами на ослепших ладонях.

Многие читатели романа, разделились на два лагеря, и что забавно..  жена Стрикленда, побывала в обоих лагерях.
Она сначала думала, что муж убежал в Париж, с какой нибудь ш… девушкой. Молодой.
Это ведь логично? Она страдала, плакала.. писала мужу, чтобы он вернулся. Она всё простит.
Но когда узнала.. что Стрикленд уехал не из-за женщины, а ради искусства — в ней что-то оборвалось: любовь к мужу умерла, разом.
Многие читатели искренне спорят: ах, как это романтично! Не из-за женщины.. не разврат, а за чистой, как путеводная звезда, идеей Красоты, истины, ушёл Стрикленд от жены и.. детей.
М-да, романтика.

У меня есть подруга, от которой муж ушёл… к мужчине.
Было забавно слушать обсуждение подруг: ну он же не к женщине ушёл! Радуйся! Может дурью мается? Вернётся..
Тут женское самолюбие, мучительно и крылато раздваивается.
Она даже попыталась, в попытке его удержать.. пожить вместе. Втроём.
Получился ад. Подруга поняла.. что она как запасное колесо. На лодке, плывущей по Миссисипи.

Тут уже не просто соперничество с другой женщиной, вы вдруг, как женщина, оказываетесь сведены к нулю. А это похоже на смерть.
Да, страдает наше самолюбие, когда от нас уходят к другой, которая лучше нас.. моложе.
Но не всё ли равно, к кому уходят? Люди обычно не задумываются, что разврат может быть не только в мире «плоти», но и в мире души.
Может потому.. что тело, это тоже — душа?

Представьте ситуацию. Вас изнасиловали в ночном парке. Не хмурьтесь. Давайте так: меня, изнасиловали в парке. Вы в шоке, то есть — я, в шоке. Я — мучаюсь, мне тошно жить и тошно посмотреть на себя в зеркало.
Если бы мне сказали, что меня изнасиловал некий гениальный писатель, или нечто прекрасное, мне было бы легче? Нет.
Но если.. вы бы узнали, что вас изнасиловал тот, с кем вы расстались давно, кого безумно любите и от кого готовы перенести любую боль и даже пытки!?

Давайте сознаемся: у многих, в такой ситуации, сместятся акценты боли и трагедии, в сторону любви. Любовь безумна..
Если бы меня в Московском парке, изнасиловал мой смуглый ангел..
Я был бы только рад. Пусть хоть каждую ночь насилует! Я бы специально за этим прилетал в Москву!
Разговор в самолёте. Старушка спрашивает:

- Молодой человек, у вас такая счастливая и загадочная улыбка. Вы летите к любимой?

• Как вам сказать… лечу прогуляться в ночном парке. В одиночестве.
• С розой? Вы странный. А зачем, можно узнать?
• Это сложно объяснить. Да и вы можете испугаться.

  К чему я это?

Мы как-то не задумываемся, что многие душевные качества Толстого, по отношению к его жене, или Есенина, по отношению к женщинам, это не просто раздутое эго, а именно инвалидность души, которую преступно обожествлять, в той же мере, (оправдывая: ну он же гений! Он мученик истины!! Красоты!) как преступно не замечать гениальность сердца, какой-нибудь прачки, или простой старушки, даже не слыхавшей о Толстом, но в душе которой, нравственного света — больше, чем в Толстом, просто он нам не виден.
Нам просто не видно, мученичество любви или сердца, «простых» людей, мученичество совести, чуткости, эмпатии и т.д.
Мы развращены истиной и моралью.

Давайте честно: это попросту пошло и мерзко, лакействовать перед «стилем» и формой, как перед нарядами с кружевами и бусами, которым поклоняются дикари и не только: пошло, ставить прелесть литературной формы, выше нравственно-прекрасных порывов и подвигов обычного сердца, например, старушки, или влюблённой женщины, в муках любви, лишь потому, что литературная форма — «прелестней» и ярче бросается в глаза, и её можно «потрогать», как раны Христа — трогает Фома.

Если развить мысль, заложенную Моэмом в романе, что личность автора — это равноправная часть его творчества, которую нельзя делить или скрывать, то можно прийти к следующей парадоксальной на первый взгляд истине — если под нужным углом посмотреть: пошлость Толстого, или Гогена, в обращении с женой, или с женщинами, такой же грустный вид инвалидности, как порой у хорошего человека, пишущего плохие стихи.

Понятное дело, что можно по разному сделать больно женщине — как Есенин, или как условный алкоголик и пошляк — Валера, и есть разные плохие стихи или банальные картины, как у друга Стрикленда — Стрёва, и всё же есть тот вид нравственной и горней инвалидности, когда и за плохими стихами и картинами и поступками пошлыми и мерзкими — всё же угадываются как бы поломанные крылья, огромные крылья души, которые волочит за собой душа, словно изорванный парашют, под глумление и крики толпы.

Меня коробило, как Моэм чудесно выводил образ Стрикленда (Гогена), как эдакую инфернальную и холодную машину по созданию красоты: ей плевать на людей, на любовь.. плевать на детей и жену, буквально, словно они умерли.
И вот, уже в Париже, этот Стрикленд, больной, умирающий, попадает в дом милого недотёпы художника Стрёва, и его чудесной жены.
За ним ухаживают… спасают от смерти. И чем он платит им? Разбивает брак, уводит жену Стрёва, на которую ему плевать.

Тут начинается достоевщинка, а-ля Настасья Филипповна.
Жена Стрёва, чуть ли не молит его, чтобы он не впускал Стрикленда к ним.
Она его ненавидит, он унижает её мужа. Но Стрикленд — гений, и Стрёв, как ангел, должен ему помочь.
Он.. ломает свою жену, напоминая ей, что ей однажды помогли тоже.
Когда то, её обесчестил подонок и Стрёв подобрал её, беременную, униженную, и женился.
(Тут Моэм делает интересный перевёртыш: ад ссоры между Стриклендом (Гогеном) и Стрёвом, у которого первый, увёл жену, это фактически отражённая в дивном кривом зеркале история Гогена и Ван Гога, у которого Гоген, тоже увёл падшую женщину).

Я не хочу говорить об израненной гордости девушки, жены. Для меня это как игры зверей. Если любишь — для тебя просто нет таких понятий-уродов, как гордыня, сомнение, самость.
Беда в том, что мы просто боимся любить: ведь по сути, в настоящей любви, человек получает опыт загробной жизни, ибо чуточку умирает для себя, живёт дальше себя.

Кто хоть раз любил, тот знает это. Потому то любовь так экзистенциально страшна и сравнима с муками поэтов и писателей, когда они умирали, от этих мук.. и толпа одинаково не понимала и не понимает: и чего он повесился? Чего он застрелился? Вены вскрыл из-за любви? Чудак.. столько женщин в мире!
Всё равно что сказать христианину, в эпоху гонений, когда рушатся храмы: ну что ты переживаешь? Есть много других уютных и сытеньких религий.
Безумно звучит? Почему то в отношении любви, большинство думают именно так.

Почему жена Стрёва ушла за Стриклендом?
Тут интересный детектив, и читателям будет интересно самим докопаться до сути.
И Моэм, как бесёнок, подбрасывает разные «причины». Но часто выдаёт себя, когда пишет, как жена Стрёва безумно любила Стрикленда (тут тема зеркальности имён, цветёт во всей красе, ибо по сути, это метание отражения, между жизнью и творчеством, между душой и телом. А по сути — это изнасилование жизни, творчеством, а точнее — истиной), хотя это просто догадки рассказчика.

Это был акт её суицида — уход от мужа. Тёмные крылья её изувеченной души, годами сдержанный крик, она протянула тому — кто считает её — за Ничто.
Есть мужчина и женщины, с милыми (а порой и не очень милыми) отклонениями в сексе, некая игра: любят, когда их унижают, в момент секса, душат, называют разными словами.. смешивая с дерьмом.

Моэм показал совершенный солипсизм этих милых девиаций, когда женщина сталкивается с тем, для кого она, реально — ничто, ноль, а значит и сам мужчина, нечто в нём — Ничто, а это уже глубинное томление не столько женщины, сколько души: секс с ничто, со смертью, с нечто бесчеловечным и дочеловечным, — с демоническим.
Мы сами не замечаем, как любим порой — пустоту, отдаёмся пустоте, в себе ли, или в мире, в другом человеке.

Меня сильно коробил в этом плане один момент, сквозной, в романе.
Когда Стрикленд смертельно заболел, его ангел хранитель (которого он изнасилует,  метафизически), а по сути — жизнь, милая и нелепая, так вот, его друг — Стрёв, желая его спасти и перетащить к себе, ломает жену свою, на которую молится буквально, и для кого она, обычная простушечка — богиня, он говорит ей, уламывая её, что бы приютить чудовище-Стрикленда: он же гений! Много ли я значу, по сравнению с ним?

Мне безумно грустно, что наше понимании искусства, словно бы закоснело на уровне пещерного века.
Мы почему то искренне корчимся в нравственном рабстве, преклоняясь перед гениями, Поэтами, словно это высший сорт людей, а есть — низший, и что прощается Серёженьке Есенину, в его обращении с женщинами, то не прощается, условному Валере.
Ну как же… он поэт, гений, он так страдает.

Тут нужно пояснить: мне часто сложно изъясняться в трёх измерениях. Больно даже.
Когда Пушкин писал Вяземскому, о том, что толпа читает дневники недавно умершего Байрона, и злорадно торжествует, смакуя его разврат и мерзость, Пушкин пишет: врёте, подлецы.. он иначе мерзок и тёмен, чем вы! (о толпе).
И он прав. Слишком разное «атмосферное давление души», как на дне океана или на иной планете, давит на сердце поэтов или художников, всё же выделяя их среди других.
И порой тьма, грехи поэтов, это лишь христианство жизни: они — суть отражение грехов мира, которые берёт на себя поэт и перебарывает их, выплавляя в их огне и аде — красоту и свет, который ведёт человека к Богу и Небесному.

Но тут нужно как в машине, переключать измерения, как передачу, когда оперируешь такими истинами.
Многие из нас мило готовы оправдать чудесного поэта или актёра, гения.. когда он что-то совершит.
Но у нас часто не достаёт хвороста эмпатии: мы не ощущаем в полной мере боль, которую они причиняют другим.
Если бы чудесный актёр, или художник… убил самого родного нам человека, напившись. Мы бы так же легко его оправдали, как в нашем «суде» со стороны? Мы бы послали и его, и его «талант» — к чёрту.

Скажите честно, вы же слышали чудесную мысль: творчество и жизнь художника, это разные вещи!
Тут мне тоже тесно и больно говорить в трёх измерениях.
У меня была подруга, которая искренне возненавидела чудесного писателя Ивана Шмелёва, за его заигрывания с фашистами.
Это не честно и пошло, однобоко.
С другой стороны, всё оправдывать, тоже не хорошо.
Если бы вы узнали, что Джейн Остин, любила душить кошек по ночам, вы бы так же любили её?
А если бы Гитлер, написал чудесные картины, которые были бы прекрасней работ Рембрандта и Рафаэля?
Вам нужна была бы… такая красота?

Если вы смотрите на луну, вы можете не заметить шесть пенсов на тропинке. Если смотреть на шесть пенсов — можно не заметить луну. Вечный конфликт между небесным и земным.
Нужна ли нам красота и истина, которая добывается кровью? Не своей — чужой?
Не надоели ли нам некоторые «избранные» и демократические страны, которые ради своей высшей цели и истины, идут по головам и костям, и.. в итоге получается свет, смешанный с кровью?
К чёрту такую «цивилизованность». В этом смысле бегство Гогена на Таити — это бегство от людей, от Человека, и чудовищных истин цивилизации и морали.

Но я хочу сказать о другом, в конце рецензии: мы как-то преступно не замечаем, что жизнь — много шире, чем нам кажется, и что творчество, много глубже и мистичней, чем мы привыкли думать: это не просто услада и развлечение для сытой души.
Не хочу сейчас говорить о том, что есть гигантская разница, между писателем и беллетристом, между Художником и тем, кто просто что-то пишет, печатает, что-то милое или прелестное.
Поэт и художник, — это оголённый провод, между богом и тьмой. Его судьба всегда, так или иначе, распята над тьмой, жизнью, истекая светом и красотой, как кровью.

Я о другом: мы преступно не замечаем, в своём раболепии, что гений и талант, понятия более живые и глубокие, чем кажется.
Мы не замечаем, что рядом с нами, есть гении и таланты, которые просияли в дружбе,материнстве, в любви, в чуткости, в сострадании, в сокровенном понимании искусства, или таинственном и звёздном понимании животных милых и общения с ними.

Человек может написать 100 книг, и не быть Художником и писателем, поэтом, в полном смысле, не имея в душе — света сострадания и некого горнего света, а может быть иначе: простой пекарь, или дворник, с которым, как ангел бездомный, тёмным утром ходит рыжая собачка, может быть по кинетической инерции света и творчества, равен — Петрарке, Рафаэлю, Платонову, Гогену.

Мы преступно привыкли думать, что творчество, это что-то на бумаге, на холсте… а между тем, всё искусство, есть лишь бренная и серая куколка, для рождения подлинного искусства: жизни и любви, сострадания: молитва инока в пещере, мистически может пронзить природу и помочь многим.
Чудесно написанный стих, может заронить свет в душах многих.
Чуткость людская, гениальность эмпатии, или музыкальность иной нашей мысли, может пронзить глубины мира и коснуться незримо, многих людей, в разных веках: мы просто не видим этого.

Правда, мой смуглый ангел? Мне порой так безумно грустно, что человечество не знает о твоём гении нежности и чуткости, о твоём гениальном носике. Это как скрывать от человечества, неизвестный шедевр Уотерхауса, или пропавшую поэму Перси Шелли (кстати, мне ещё нужно подумать, почему, в начале романа, Моэм упомянул два раза, Перси Шелли, а потом… и это не заметят большинство читателей. Ну ладно, почти все: он вывел жену Стрикленда, рождённую в Индии, у англичанина-посла, как эховый образ Джейн Уильямс.

О ней не слышал никто, это понятно. Просто это последняя платоническая любовь Перси Шелли. Женатая женщина, с детьми… которая любила Перси Шелли, как и он её — платонически: они мысленно не раз убегали… уплывали в Индию, на Таити духа, особенно, когда по вечерам плыли в лодке, а голова Шелли покоилась на смуглых коленях Джейн, и она пела ему индийские песни, исцеляя его от чудовищных головных болей.
Перси Шелли утонул в море с её мужем).

Моэм описывает в романе много людей, в каждом из которых, живёт некий гений: сострадания и любви… понимания. Главный герой этого не видел, даже в своём чудесном смуглом ангеле — таитяночке, искренне думая, что творчество — это высшая реальность и цель.
Мне ближе в этом плане Артюр Рембо. В 17 лет, создав свои шедевры, он бросил стихи, творчество.. как бабочка — ненужную и серую куколку, разорвав её, как смирительную рубашку, и отправился — жить. В Африку. Ибо жизнь и любовь — это высшее творчество.
Не так ли, мой смуглый ангел?

p.s. Просматривая картины Гогена… я в них с изумлением увидел моего смуглого московского ангела.
Понимаю, картины Гогена — необычны, и большинство девушек, перекрестились бы, если бы им сделали такой комплимент: я видел вас на картинах Гогена. Если честно, это звучит как.. угроза.
И всё же, я увидел. Я где-то уже говорил, что мой смуглый ангел, чуточку похож, не то на аргентиночку, не то на очаровательную таитяночку.
В первый раз я поразился, когда увидел моего смуглого ангела, на картине Уотерхауса — Северный ветер.

И вот теперь.. на картине Гогена. Словно все века, воспевают и предчувствуют красоту моего смуглого ангела.
Я узнал смуглого ангела, по спине. Точнее.. по милым бёдрам.
Главное.. не отвлекаться на руку. На руку-крабика! У смуглого ангела, самые прекрасные руки на свете.
Это не рука.. а шесть пенсов. После того как цыганский табор проехал по нему. А бёдра — луна. Самая прекрасная в мире луна. Луна.. похожая на мою судьбу.
Твои роскошные бёдра, смуглый ангел, похожи на мою судьбу и душу.
Когда в ванне, принимая душ, ты гладишь их, о моя московская таитяночка, иногда.. думай обо мне, с нежной улыбкой.