Цитаты из книги Врангель

Врангелю говорили, что в ту ночь и следующие два дня расстреляли более ста человек. Трупы, в том числе и соседа Врангелей по камере, молодого князя Мещерского, топили в море. Всего, по оценке Петра Николаевича, красные тогда расстреляли в городах Крыма более тысячи человек, главным образом офицеров. Среди них был и храбрый полковник А. Г. Макухин (Макуха). Погибли почти все офицеры, составлявшие штаб крымских войск. Если бы Врангель согласился возглавить его, он вряд ли уцелел бы.

Живший неподалеку от Ялты, в Биюк-Ламбате, председатель Таврического губернского земства князь В. А. Оболенский вспоминал:

«В Севастополе шли массовые расстрелы, в Ялте офицерам привязывали тяжести к ногам и сбрасывали в море, некоторых после расстрела, а других - живыми. Когда после прихода немцев водолазы принялись вытаскивать трупы из воды, они оказались на дне моря среди стоявших во весь рост, уже разлагавшихся мертвецов. В Евпатории подвергали убиваемых страшным пыткам, которыми распоряжались две женщины-садистки. В Симферополе тюрьма была переполнена, и ежедневно заключенных расстреливали "пачками". И вокруг нас по дачам рыскали севастопольские матросы, грабили, а кое-кого и убивали».

С тяжелым чувством я выехал из армии. Восемь месяцев тому назад Россия свергла своего Монарха. По словам стоявших у власти людей, государственный переворот имел целью избавить страну от правительства, ведшего ее к позорному сепаратному миру. Новое правительство начертало на своем знамени: "Война до победного конца". Через восемь месяцев это правительство позорно отдало Россию на милость победителю. В этом позоре было виновато не одно безвольное и бездарное правительство. Ответственность с ним разделяли и старшие военачальники, и весь русский народ. Великое слово "свобода" этот народ заменил произволом и полученную вольность претворил в буйство, грабеж и убийство».

Генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель - один из наиболее известных участников Гражданской войны в России со стороны белых. Красные называли его «черным ба-роном», кровавым палачом рабочих и крестьян, соратники говорили о нем как о «последнем рыцаре Белого движения».

«Звездным часом» Врангеля, безусловно, стал 1920 год, когда он стал главнокомандующим остатками Вооруженных сил Юга России после провальной новороссийской эвакуации и главой белой власти в Крыму, обладавшим диктаторскими полномочиями. Именно тогда ему удалось восстановить боеспособность армии и наладить гражданское управление, одержать серьезные военные победы в Северной Таврии, но затем последовали общее поражение и эвакуация в Галлиполи. Тем не менее Врангелю неизменно ставили в заслугу то, что ему удалось сравнительно успешно эвакуировать армию и беженцев и сохранить внутреннюю спайку ветеранов Белого движения в эмиграции.

Бросается в глаза также некая особенность военной деятельности Врангеля. В тот момент, когда армия начинала терпеть тяжелые пораже-ния, он старался уклониться от непосредственного руководства войсками на фронте - не из трусости, а чтобы не быть причастным к поражениям, неотвратимость которых он сознавал.

Честолюбие, несомненно, было одной из главных черт характера Врангеля. Так, в 1917 году барон провел на фронте только считаные дни, а главным образом находился в Петрограде и в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве, где безуспешно пытался что-либо сделать для восстановления бое-способности армии любыми способами, будь то заговор с целью установления «твердой власти» во главе с генералом Корниловым или проекты реорганизации армии на основе добровольчества. Точно так же в конце 1919-го и начале 1920 года, когда случилась катастрофа с Вооруженными силами Юга России, Врангель лишь пару недель командовал Добро-вольческой армией, причем большую часть этого времени провел в спорах с главнокомандующим Деникиным. В период последних неудачных сражений в Северной Таврии и оставления Крыма Врангель передал фронтовое командование генералу Кутепову, предпочтя заниматься организацией эвакуа-ции. Петр Николаевич был генералом побед, а не поражений.

Можно сказать, что под его началом войска не терпели крупных неудач. Даже в крымский период эмигрантская молва связывала с его именем прежде всего гражданские реформы и успешную эвакуацию, а не общий военный разгром белых.

По свидетельству современников, ни одной копейки казенных денег (а располагал он немалыми суммами) к его рукам не прилипло.

По оценке Н. Н. Чебышева, Врангель принадлежал к числу тех политических деятелей, для которых борьба была естественной стихией:

«...Чем непреодолимее было препятствие, тем охотнее, радостнее он на него шел. В нем был "боевой восторг", то, что делало его военным от головы до пяток, до малейшего нерва в мизинце.

Но он был не только военным, не только военачальником, не только бойцом, рвущимся принять личное непосредствен-ное участие в сражении. Врангель имел дар и вкус к организационной работе, управлению людьми и влиянию разумом, волей, искусными ходами виртуоза-шахматиста для осуществления поставленных им себе политических целей на благо русского дела так, как он это благо понимал.

Он был очень умен, удивительно быстро и тонко разбирал-ся в людях. Разбирался в каждом человеке в отдельности и в психологии больших соединений, именуемых массами. И природа вооружила разум стальной пружиной крепкой воли, а кроме того — тем духовным возбуждением, подъемом, с от-тенком экстаза, который позволяет избраннику и видеть над головами других, и ярче, глубже чувствовать и хранить в неудачах незыблемость духа».

Об отношении самого Врангеля к православию и церкви

Вениамин писал:

«По постановлению нашего Синода на 12-14 сентября (старого стиля) было назначено всеобщее покаяние в грехах...

Я получил от какого-то ревнителя благочестия жалобное письмо: "Владыка, где же наше начальство? Почему никого из них не видно в храмах? Неужели лишь рабочим нужно каять-ся, а не им?"

И дальше в таком роде.

Я потом передал содержание письма Врангелю, да еще, ка-жется, и при жене. Он ответил нам:

- Владыка! Мы тоже верующие. Но у нас иное было воспитание в семьях и школах, мы не афишировали нашей рели-гиозности, даже стеснялись показывать ее. Нас тоже можно понять, да и дел масса.

Тут есть правда. Сам генерал - я это знаю — исповедовал-ся и причащался. Не могу забыть и тех трех крестов его, какими он молился перед принятием главного командования».

Врангель, несомненно, искренне верил в Бога. «Я сам человек верующий, - признавался он Г. Н. Раковскому, - и придаю огромное значение правильно поставленному религиозному воспитанию». Он считал, что православие должно стать одним из средств поддержания морального духа армии и народа, в котором он видел основу возрождения России.

Врангель, ожидая мощное наступление красных, заранее организовал эвакуацию раненых и гражданского населения Царицына. Привыкший входить лично во все детали, он и здесь остался верен себе. Вот что пишет об этом Алексей Пет-рович Врангель: «По плану, разработанному штабом, ежедневно из Царицына должны были уходить по семь эшелонов.

На деле этот график выдерживался только три дня. Не удовле-творившись объяснениями штабных офицеров, Врангель от-правился на железнодорожную станцию в сопровождении нескольких казаков из своего конвоя. Осмотрев отправляющиеся поезда, он обнаружил, что они загружены мебелью, ро-ялями, зеркалами и картинами, принадлежащими частным лицам. Врангель приказал казакам выбросить всё и изрубить в куски. Проследовав дальше, он увидел несколько запечатан-ных вагонов, где, по документам, должно было находиться ар-тиллерийское снаряжение. Когда двери открыли, там обнару-жили торговцев, перевозивших товар. Испуганные пассажиры признались, что дали взятку начальнику станции и двум его помощникам. Врангель действовал решительно: он арестовал железнодорожников и передал их военному трибуналу, который обвинил арестованных в пособничестве врагу. Вечером того же дня двое из них были повешены на станции, а один - на городской площади. Листовки, оповещающие население об этом, были расклеены по всему городу. После этого ежедневно стали отправляться восемь эшелонов».

Для Врангеля война была прежде всего способом проявить себя, сделать блестящую карьеру (в продвижении в чинах он уверенно обгонял всех своих сверстников). Бедствия войны, похоже, тогда его еще особенно не трогали. Это его брат Ни-колай, с тонкой душой искусствоведа, будучи начальником военно-санитарного поезда, писал в дневнике: «Кошмар, который я видел сегодня, превосходит всё, что можно себе вооб-разить... Здесь в лазаретах на 200 человек помещается 2500 стонущих, кричащих, плачущих и бредящих несчастных. В душных комнатах, еле освещенных огарками свечей, в грязной соломе валяются на полу полумертвые люди... Узнав, что явилась возможность уехать из этого ада, все способные хоть кое-как двигаться, - часто безрукие, безногие, полужи-вые, — ползком, волоча свои тела, добрались до станции. Вопли и мольбы наполняли воздух ужасом и смертью. Этой картины я никогда не позабуду, сколько бы мне ни пришлось прожить».

Тактический успех под Каушеном раздули потому, что он должен был отвлечь внимание русской публики от крупных неудач русских войск в Восточной Пруссии. 2-я армия генерала от кавалерии А. В. Самсонова попала в окружение под Тан-ненбергом. Два ее корпуса были уничтожены, а командарм застрелился. Вскоре немецкие подкрепления, прибывшие с Западного фронта, вытеснили из Восточной Пруссии и сильно потрепанную 1-ю армию Ренненкампфа. 18 ноября 1914 года за неудачные действия в ходе Лодзинской операции Реннен-кампф был отстранен от командования армией. Конец его был печален. За отказ перейти на службу к большевикам Павел Карлович был убит 12 апреля 1918 года.

вот как описывает знаменитый бой князь В. С. Трубецкой: «б августа 1914 г. под местечком Каушен в Восточной Пруссии даже был случай, когда один эскадрон лейб-гвардии Конного полка, входившего в состав нашей дивизии, атаковал в лоб (правда, разомкнутым строем) германскую батарею на позиции!.. В этой удивительной атаке (свидетелем которой был и пишущий эти строки и которая, как мне кажется, была единственная в этом роде за всю мировую войну), несомненно, сказались влияние и школа Красного Села. Кстати, командиром эскадрона конногвардейцев был ротмистр барон Врангель, который благодаря этой атаке на батарею приобрел в гвардии большую известность и популярность и быстро пошел в гору».

С началом Русско-японской войны Врангель 6 февраля 1904 года по собственному желанию был определен хорунжим во 2-й Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска, но уже 27 февраля его перевели на службу во 2-й Аргунский казачий полк. С этим полком барон участвовал в боях в составе отряда генерала Павла Карловича Ренненкампфа в период с 12 марта 1904 года по 29 мая 1905-го. Отряд первона-чально дислоцировался в Ляояне в Маньчжурии. Его сослуживец генерал П. Н. Шатилов (тогда он был хорунжим лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка) вспоминал об этом периоде жизни Врангеля: «Он инстинктивно почувствовал, что борьба — его стихия, а боевая работа - его призвание».

Именно тогда они и познакомились и подружились на всю жизнь. Кстати сказать, снабжение русской армии в Русско-японскую войну было поставлено из рук вон плохо, и врангелевским казакам приходилось заниматься «самоснабжением», то есть попросту грабить местных китайцев, на что офицеры вынуждены были закрывать глаза.

Сослуживец Врангеля по полку генерал-лейтенант А. А. Игнатьев, впоследствии перешедший на службу к большевикам, в мемуарах «50 лет в строю» вспоминал:

«Русская контрреволюция, испробовав вождей из флота и армии, остановила свой выбор в конце концов на типичном представителе... конной гвардии - бароне Врангеле.

Заметим, что про Игнатьева с иронией говорили: «Пятьдесят лет в строю и ни одного дня в бою». Врангель в этом отношении был полной противоположностью «красному графу» (так, наряду с советским писателем А. Н. Толстым, называли А. А. Игнатьева), почти всегда служившему по военно-дипломатическому ведомству.

Любовь к коллекционированию, как и многое в этом се-мействе, началась еще с деда, Егора Ермолаевича Врангеля.

После его смерти сын унаследовал часть отцовского собрания предметов искусства. Тогда же и у него обнаружилась склон-ность к собирательству. Николай Егорович пишет в мемуарах, что еще в Вильно «скупал редкие персидские ковры».

Однажды на знаменитом антиквариатом петербургском Александровском рынке Н. Е. Врангеля встретил художник М. В. Добужинский и в воспоминаниях оставил замечание: «Длинный, с моноклем - Врангель-отец, вечно копающийся в старом хламе в поисках жемчужин».

Николай Егорович покупал картины, миниатюры, старинную мебель, фарфор - благо, средства позволяли. После революции он с грустью описал конец своей коллекции:

«Особенно бойко шла торговля старинными вещами. И хотя заграничные антиквары скоро перестали приезжать, спрос являлся громадный. И чем дальше, тем больше цены росли, но странное дело, только на неважные средние, даже худые вещи. На действительно хорошие - покупателей совсем не было.

Я тоже распродавал свои картины и предметы искусства, собранные мною с такою любовью в течение полстолетия. Наша квартира, с женитьбой старшего и смертью младшего сына ставшая для нас обоих слишком обширной, но которую мы сохраняли, чтобы не расстаться с вещами, нам дорогими, теперь походила на складочное место. В несколько комнат, для ограждения от уплотнения, я перевел секретариат и бухгалтерию Нефтяного общества, и вещи из этих комнат теперь беспорядочно наполняли остальные. В большой гостиной под картинами известных мастеров, хрустальной люстрой XVIII столетия, рядом с мебелью эпохи Возрождения сложены были кули с картофелем, который мы с трудом раздобыли. Комна-ты, за исключением спальни жены и моей рядом, не топились.

И дрова были на исходе, и людей не хватало. Дворников уже не было, часть наших людей уже нас оставила. Весь дом был заледенелый, так как никто из соседних жильцов не топил.

И вещи уплывали одна за другою, и с каждой вещью уплывала часть целого прошлого... И теперь эти друзья уносились враждебными дикарями, которые даже их прелести постичь не могли».

Кстати сказать, среди картин был и прекрасный портрет Петра Николаевича, очень точно запечатлевший его черты.

Николай Николаевич Врангель стал профессиональным искусствоведом, редактировал журнал «Аполлон» и опубликовал многочисленные материалы о неизвестных широкой публике мастерах, произведениях искусства. Среди основных его трудов можно назвать «Искусство и государь Николай Павло-вич», сборник «Венок мертвым», включающий статьи «Роман-тизм в живописи Александровской эпохи и война 1812 года», «Иностранные художники в России», «Русские женщины в ис-кусстве», «Любовная лирика XVII века». Творения художника О. Кипренского, скульптора И. Мартоса, архитектора К. Росси, в начале ХХ века неизвестные, полузабытые или непризнанные, стали хрестоматийными во многом благодаря исследовательской работе Николая Николаевича.

В Петербурге Врангели поселились в роскошной квартире на Бассейной улице, 27, наполненной предметами искусства, коллекционированием которых вдохновенно занимался Николай Егорович. Он вспоминал: «Вся наша квартира состояла исключительно из старинных вещей прошлых столетий, собранных после многих поисков, и находка каждой была целым событием, памятной радостью прошлого. Как восторгался покойный сын (Николай. - Б. С.) зеркалом времен Людови-ка XVI! Как забавна была покупка этого причудливого елиза-ветинского стола. Какому странному случаю я обязан этим ве-нецианским старинным ларцом. Все вещи были старые друзья, редкие друзья, которые никогда ни разочарований, ни горечи не причиняли». В годы революции и Гражданской войны всё это пришлось распродать за бесценок, чтобы не умереть с голоду.

К младшему сыну в семье было особое отношение. Вран-гель-старший писал в мемуарах:

«Мне сдается, что я любил всех своих детей одинаково в смысле интенсивности. Говорю "сдается" , потому что измерять чувства способа нет, но любил с разными оттенками.

Младшего Вову (Всеволода) оттого ли, что он был самый ма-ленький, из причины ли, о которой сейчас скажу, - какой-то болезненной, опасливой любовью.

Однажды, когда ему было около двух лет и он с матерью и няней гулял на улице, к ним подошел известный всем в городе Ростове дурачок "юродивый" и погладил малютку по головке.

- Не нудь его, не неволь, - сказал он жене, - проживет только девять лет.

Словам идиота придавать значение, конечно, глупо. Но глупо или нет, они болезненно отозвались в душе. Особенно на мать они произвели неизгладимое впечатление».

Отец подробно описал в мемуарах постигшую семью трагедию — в 1895 году умер одиннадцатилетний Вова (Всеволод):

«Однажды, после возвращения из одной из наших охотничь-их экспедиций, меня вызвали в Петербург, где я пробыл доль-ше, чем собирался. Когда я вернулся, я застал младшего сына в постели.

У него был дифтерит. К счастью, опасность уже миновала, но ребенок был не тот, каким я его оставил. Веселый, жизнерадостный мальчик затих, ушел в себя.

Почуяв детским инстинктом нашу тревогу, он старался казаться веселым, шутил, смеялся... но мы понимали, что от этого напускного веселья веяло ужасом смерти.

Видели ли вы цветущего, жизнерадостного ребенка, всем своим существом рвавшегося жить, которому ясно, что он должен умереть?

Долгие дни, нескончаемые ночи он говорил о том, как счастлива была его жизнь, как сладко жить, как весело играть, бегать в саду, о том, что скоро ни его, ни жизни, ни сада - больше не будет.

Видели ли вы ужасом объятого ребенка, умоляющего отца не позволить страшному старику его схватить?

Слыхали ли вы последние распоряжения умирающего ма-лыша? Обсуждение, кому какие передать игрушки, просьбы беречь его никому уже не нужную няню, не плакать, когда в яму его зароют черные люди, не бросать его картонных актеров...

Мы этот ужас пережили... На другой день после его похорон мы поехали на кладбище. На свеженасыпанной могилке сидел юродивый и играл камешками.

— Тут, тут наш ангелочек, - радостно улыбаясь, сказал он.

И мы с ужасом вспомнили то, что ровно девять лет тому назад предсказал он матери».