Цитаты из книги Врангель

В некрологах, появившихся во многих эмигрантских газе-тах, отмечались заслуги Врангеля как выдающегося государственного и военного деятеля. Так, П. Б. Струве писал:

«Петра Николаевича Врангеля нельзя забыть. Его фигура, его поступь, его взгляд, его душевный облик, его душевный образ неизгладимо врезались в память и должны остаться в ней как нечто целое и большое. Врангель должен жить в нашей соборной, исторической памяти как могучий призыв к труду и подвигу. Мне вспоминаются многие часы, проведен-ные с Врангелем и в деловых, и в задушевных беседах. Поражал его быстрый и проницательный ум, его твердая, могучая воля.

Врангелю были чужды иллюзии. Это был ум строгий, и, в общем, скептический. Но, кроме ума, в нем был дух. И этот дух внушал всей его личности решимость поднять подвиг, как бы труден и безнадежен он ни был с точки зрения человечес-ких расчетов. Дух Правды и Подвига генерал Врангель завещал нам».

С октября 1920-го по март 1921 года начальником отряда

ВЧК по борьбе с бандитизмом в Крыму был 26-летний Иван Дмитриевич Папанин — будущий советский полярник, дважды Герой Советского Союза, доктор географических наук, контр-адмирал. А 27 ноября начальником ударной группы Особого отдела Южного фронта был назначен Е. Г. Евдоки-мов. Как и Папанин, он был в закрытом порядке удостоен ордена Боевого Красного Знамени за то, что «во время разгрома армии ген. Врангеля в Крыму... с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 гене-ралов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возмож-ность появления в Крыму белых банд».

По свидетельству генерала Данилова, служившего в штабе советской 4-й армии, в период с ноября 1920 года по апрель

1921-го в Крыму было истреблено более восьмидесяти тысяч человек. Живший в то время в Алуште писатель И. С. Шмелев называл еще более страшную цифру - 120 тысяч. Поэт Максимилиан Волошин писал своему другу К. В. Кандаурову 15 июля 1922 года, что «за первую зиму было расстреляно

96 тысяч - на 800 тысяч всего населения...». Историк и публицист С. П. Мельгунов в работе «Красный террор в России 1918—1923 гг.» писал о 50, 120 и 150 тысячах расстрелянных, за-трудняясь отдать предпочтение какой-либо из этих цифр. В материалах Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков утверждается, что казненных было 52—53 тысячи. Близкий к Врангелю генерал А. А. фон Лампе, напротив, называл довольно низкую цифру расстрелянных - 15 тысяч человек. Но он был лицом заинтересованным — стре-мился приуменьшить число жертв, поскольку чувствовал, что частично они и на совести Врангеля, не сумевшего вовремя эвакуировать этих людей. Отметим, что к этой цифре близка оценка, сделанная крымским историком В. П. Петровым, - 20 тысяч расстрелянных. Член Крымревкома Ю. П. Гавен со-общал, что по инициативе Б. Куна и Землячки расстреляли около семи тысяч человек, а из арестованных - более двадцати тысяч. По официальным советским данным в 1920-1921 годах в Симферополе было расстреляно около двадцати тысяч человек, в Севастополе — около двенадцати тысяч, в Феодосии - около восьми тысяч, в Керчи - около восьми тысяч, в Ялте - четыре-пять тысяч, всего до 52 тысяч человек.

Утром 16 ноября в город вошли части 9-й стрелковой дивизии Красной армии во главе с Н. В. Куйбышевым. Всего они взяли в плен в Феодосии 12 тысяч человек. По приказу комиссара дивизии М. Лисовского на городском железнодорожном вокзале были расстреляны 100 солдат и офицеров, не успев-ших эвакуироваться. Но это было только начало. Вскоре приступили к планомерной ликвидации «белогвардейцев». Всего после эвакуации в Крыму остались 2009 офицеров и 52 687 солдат Русской армии.

Выступая 6 декабря 1920 года на совещании московского партийного актива, Ленин заявил: «Сейчас в Крыму 300 000 буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы гово-рим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим».

Ильич не уточнил, что многих будут «переваривать» посредством расстрела.

Для Крыма была создана «особая тройка», наделенная практически неограниченной властью карать и миловать. В ее состав вошли: член Реввоенсовета Южного фронта Красной армии, председатель Крымского военно-революционного комитета венгерский эмигрант Бела Кун, секретарь обкома партии Розалия Самойловна Землячка (Залкинд) и председатель Крымской ЧК Михельсон. Контролировать операцию из Москвы был прислан глава Чрезвычайного военного революционного трибунала Ю. Л. Пятаков.

Соперничество Врангеля и Слащева оказало существен-ное, хотя далеко не решающее влияние на судьбу белого Кры-ма. Оно отразилось и в художественной литературе, и прежде всего — в лучшей пьесе Михаила Булгакова «Бег» о последних днях врангелевского Крыма и первых годах белой эмиграции.

Врангель в этой пьесе фигурирует как Белый Главнокоманду-ющий, а Слащев послужил прототипом ее главного героя — Романа Валериановича Хлудова.

Как известно, в эмиграции Слащев окончательно рассорился с Врангелем, которого обвинял в сдаче Крыма, и был уволен из армии без права ношения мундира. Земский союз предоставил ему ферму под Константинополем, где генерал разводил индеек и прочую живность. Однако, в отличие от военного дела, таланта к сельскому хозяйству у генерала не ока-залось, доходов он почти не имел и сильно бедствовал со второй женой и дочерью.

Поэтому Яков Александрович готов был иметь дело с кем угодно. В сводке агентурных донесений от 25 ноября 1921 го-да, составленной в штабе главкома Русской армии уже после возвращения Слащева в Россию, сообщается, что по прибытии в Константинополь он пытался сблизиться с турецкими военными кругами, стал членом Народно-монархической партии и имел связи с Украинским национальным комитетом.

Председатель Кубанской рады В. И. Иванис в одном из интервью в феврале 1921 года утверждал: «Популярность Слаще-ва среди войск не давала покоя всей клике, окружавшей Вран-геля, и она прилагала все усилия убрать его с дороги, не брезгуя ничем. Неудача последней Каховской операции (15 тыс. убитых и раненых), инициатором которой явилась Ставка в лице Шатилова, повлекла за собой отозвание Слаще-ва, наименование его Слащевым-Крымским... Была образована специальная медицинская комиссия для освидетельствования здоровья Слащева, которая нашла у него массу самых разнообразных болезней, в силу чего Врангелем было предложено Слащеву переехать в один из заграничных санаториев для лечения и отдыха, причем Министерство финансов должно было озаботиться финансовой стороной этого дела...

"Жизнь генерала Слащева-Крымского слишком дорога для России", - так мотивировал свое решение Врангель. Ответом на это было: "Слащев никуда из Крыма не поедет" — над-пись, сделанная Слащевым на бумаге, полученной из Ставки.

Слащев - безусловно талантливый генерал, при этом чело-век, могущий быть очень популярным среди своих подчинен-ных, вот почему он был нежелателен для других. Некоторые украинские (монархические) круги не прочь видеть в лице Слащева заместителя гетмана Скоропадского...»

Яков Александрович считал Врангеля предателем. Ведь он помог барону прийти к власти, а тот недостаточно отблагодарил его, оставив командиром армейского (не отдельного) кор-пуса. Вероятно, Слащев рассчитывал на пост командующего всем Крымским фронтом. Ненависть к Врангелю в конечном счете толкнула его на связь с большевиками.

В феврале 1921 года контакт со Слащевым установил упол-номоченный ВЧК Я. Тененбаум, проживавший в Константи-нополе под фамилией Ельский. В мае чекисты перехватили письмо известного журналиста и общественного деятеля Ф. Баткина из Константинополя в Симферополь артисту

М. Богданову, где сообщалось, что генерал находится в настолько нищенском состоянии, что склоняется к возвращению на родину. Баткин и Богданов были завербованы чекиста-ми, причем последний был командирован в Константинополь, но, попав в поле зрения врангелевской контрразведки, возвра-тился обратно. Богданова даже предали революционному суду за халатность. Слащев пытался выговорить себе охранную грамоту, гарантирующую личную неприкосновенность и выделение валютных средств его семье, остававшейся в эмиграции, но получил отказ. Да и сам он признавал, что никакая грамота не спасет от мстителя, если таковой объявится (он точно предсказал свою судьбу).

Якову Александровичу были обещаны прощение и работа по специальности - преподавателем тактики. Ф. Баткину удалось тайно посадить генерала с семьей и группой сочувст-вовавших ему офицеров на итальянский пароход «Жан», который 11 ноября 1921 года прибыл в Севастополь. Здесь Слащев был встречен главой ВЧК Ф. Э. Дзержинским и его личным поездом доставлен в Москву. Сохранилась записка Л. Д. Троц-кого В. И. Ленину от 16 ноября 1921 года:

« Главком (С. С. Каменев. - Б. С.) считает Слащева ничто-жеством. Я не уверен в правильности этого отзыва. Но бес-спорно, что у нас Слащев будет только "беспокойной ненуж-ностью". Он приспособиться не сможет. Уже находясь в поезде Дзержинского, он хотел дать кому-то "25 шомполов"

Материалы в региструпе* о Слащеве большие (речь идет о документальных свидетельствах преступлений Слащева. - Б. С.). Наш вежливый ответ (рады будущим работникам) име-ет пока что дипломатический характер (Слащев еще собирается тянуть за собой генералов)».

В дальнейшем Слащев преподавал тактику комсоставу Красной армии на курсах «Выстрел»**. Он так объяснил свой поступок: «Не будучи сам не только коммунистом, но даже со-циалистом, я отношусь к советской власти как к правительст-ву, представляющему мою родину и интересы моего народа.

Оно побеждает все нарождающиеся против нее движения, следовательно, удовлетворяет требованиям большинства. Как военный, ни в одной партии не состою, но хочу служить своему народу, с чистым сердцем подчиняюсь выдвинутому им правительству». (Здесь бывший генерал не был оригинален.

Сменовеховец А. Бобрищев-Пушкин высказывался еще более откровенно: «Советская власть при всех ее дефектах - максимум власти, могущей быть в России, пережившей кризис революции. Другой власти быть не может - никто ни с чем не справится, все перегрызутся».)

Булгаков не разделял иллюзий сменовеховцев и никаких достоинств у советской власти не находил. Он прекрасно по-нимал, что большевики согласились принять Слащева только с целью разложить эмиграцию и спровоцировать исход на родину части военнослужащих белых армий: если такого палача, как Слащев, прощают, то остальным бояться нечего. Автор «Бега» читал книги генерала — не только выпущенную еще в опале, в 1921 году в Константинополе, «Требую суда общества и гласности», подписанную «Генерал Я. А. Слащев-Крым-ский», но и вышедшую в Москве в 1924 году «Крым в 1920 г», предисловие к которой написал Дмитрий Фурманов.

Михаил Афанасьевич был знаком и с мемуарами крымского земского деятеля В. А. Оболенского «Крым при Деникине» и «Крым при Врангеле», опубликованными в Берлине в 1924 году. Там, например, есть описание Слащева:

«Это был высокий молодой человек, с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов. Он всё время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял поло-жения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых но-гах. Не знаю, было ли это последствием ранений или потребления кокаина. Костюм у него был удивительный - военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, свет-ло-голубая куртка гусарского покроя. Всё ярко и кричаще-безвкусно. В его жестикуляции и интонациях речи чувствова-лись деланость и позерство».

Это описание явно было использовано Булгаковым. Сравним с ним ремарку с портретом главного персонажа «Бега»:

«На высоком табурете сидит Роман Валерианович Хлудов.

Человек этот лицом бел как кость, волосы у него черные, причесаны на вечный неразрушимый офицерский пробор.

Хлудов курнос, как Павел, брит, как актер, кажется моложе всех окружающих, но глаза у него старые. На нем плохая сол-датская шинель, подпоясан он ремнем по ней не то по-бабьи, не то как помещики подпоясывают шлафрок. Погоны сукон-ные, и на них небрежно нашит генеральский зигзаг. Фуражка защитная, грязная, с тусклой кокардой, на руках варежки. На Хлудове нет никакого оружия. Он болен чем-то, этот человек, весь болен, с ног до головы. Он морщится, дергается, любит менять интонации. Задает самому себе вопросы и любит на них сам же отвечать. Когда он хочет изобразить улыбку - скалится. Он возбуждает страх. Он болен - Роман Валерианович».

Здесь к нарисованному Оболенским портрету Слащева добавлен ряд черт Н. П. Хмелева — актера, для которого писалась роль. Тот действительно был курнос и имел черные волосы с «неразрушимым офицерским пробором», запомнившимся зрителям по его исполнению Алексея Турбина в «Днях Тур-биных». Уточнение, что Хлудов курнос, «как Павел», должно было вызвать ассоциацию с императором Павлом I, удавленным заговорщиками, и, соответственно, со стремлением Хлу-дова выиграть войну удавками. Костюм Хлудова - полная противоположность опереточному одеянию Слащева (в пьесе по-гусарски одет другой палач - полковник де Бризар). У булгаковского героя в одежде подчеркивается небрежность, ветхость, грязь, что символизирует белую идею, находящуюся накануне гибели. Солдатская шинель, заменившая цветастый костюм Слащева, как бы сразу придавала Хлудову такой вид, в каком он должен был предстать в Константинополе после увольнения из армии без права ношения мундира (хотя в Кон-стантинополе генерал по воле драматурга переодевается в штатское).

Оболенский относился к генералу без симпатий - у того была стойкая и справедливая репутация палача, а потом и из-менника, перешедшего на сторону большевиков. Да и не менее стойкая приверженность его к алкоголю и кокаину, о которой он сам вполне откровенно упоминал в одном из рапортов Врангелю, симпатий у окружающих не вызывала. Но в булгаковской портретной ремарке отношение к генералу Хлудову нейтральное, а по поводу его болезни - даже сочув-ственное.

Бывшего черносотенца Бобрищева-Пушкина, ставшего лояльным к Советам, Булгаков выставил (запись в дневнике 24 декабря 1924 года) беспринципным приспособленцем:

«Старый, убежденный погромщик, антисемит, пишет хвалебную книжку о Володарском (большевистском комиссаре по делам печати, пропаганды и агитации в Петрограде. - Б. С.), называя его "защитником свободы печати". Немеет человече-ский ум». Вряд ли к Слащеву он относился принципиально иначе, тем более что был знаком с мнением Оболенского о том, почему генерал «сменил вехи»: «Слащев - жертва гражданской войны. Из этого от природы неглупого, способного, хотя и малокультурного человека она сделала беспардонного авантюриста. Подражая не то Суворову, не то Наполеону, он мечтал об известности и славе. Кокаин, которым он себя дур-манил, поддерживал безумные мечты. И вдруг генерал Сла-щев-Крымский разводит индюшек в Константинополе на ссуду, полученную от Земского союза. А дальше?.. Здесь... за границей, его авантюризму и ненасытному честолюбию негде было разыграться. Предстояла долгая трудовая жизнь до тех пор, когда можно будет скромным и забытым вернуться на ро-дину. А там, у большевиков, все-таки есть шанс выдвинуться если не в Наполеоны, то в Суворовы. И Слащев отправился в Москву, готовый в случае нужды проливать "белую" кровь в таком же количестве, в каком он проливал "красную"».

Фурманов в предисловии к книге «Крым в 1920 г.» привел слова самого Слащева, отражающие мучительный для генерала перелом: «Много пролито крови... Много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч - я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса - не игруш-ка, а твердое, глубокое убеждение».

В мемуарах Слащев всячески отрицал свою причастность к расстрелам, возлагая вину на контрразведку (будто не было популярной в годы Гражданской войны частушки: «От расстрелов идет дым, то Слащев спасает Крым»). Свой же переход к большевикам бывший генерал обосновывал исключительно патриотическими мотивами: «...В моем сознании иногда мелькали мысли о том, что не большинство ли русского народа на стороне большевиков, ведь невозможно, что они и теперь торжествуют благодаря лишь немцам, китайцам и т. п., и не предали ли мы родину союзникам... Это было ужасное вре-мя, когда я не мог сказать твердо и прямо своим подчинен-ным, за что я борюсь». Этим Слащев объяснял и свой рапорт об отставке, не принятый Врангелем. Скорее можно предпо-ложить, что Яков Александрович не желал служить под началом Врангеля, с которым только вел скрытую борьбу за главенство над Белым движением в Крыму. Слащев ведь считал себя «спасителем Крыма» и полагал, что Врангель его заслуги недооценивает и всячески его задвигает.

Слащев утверждал в мемуарах: «Я принужден был остаться и продолжать нравственно метаться, не имея права высказывать своих сомнений и не зная, на чем остановиться. Подчер-киваю: с сущностью борьбы классов я не был знаком и продолжал наивно мечтать о воле и пользе всего внеклассового общества, где ни один класс не эксплуатирует других. Это было не колебание, но политическая безграмотность».

Для него «уже не было сомнений, что безыдейная борьба продолжается под командой лиц, не заслуживающих никакого доверия, и, главное, под диктовку иностранцев, т. е. французов, которые теперь вместо немцев желают овладеть отече-ством»: «Кто же мы тогда? На этот вопрос не хотелось отвечать даже самому себе».

В своей книге свежеиспеченный красный командир пы-тался уверить публику, что прозрел, проникнувшись не только убеждением в предательстве Белого движения союзниками, отстаивавшими свои интересы, но и верой в правильность Марксистского учения. В связи с этим Фурманов в предисло-вии оправдывал издание слащевских мемуаров тем, что книга «свежа, откровенна, поучительна» (хотя сам бывший комиссар Чапаевской дивизии, сражавшийся с врангелевцами на Кубани, в коммунистическое прозрение генерала вряд ли ве-рил). А открывалось фурмановское предисловие суровой, но, наверное, справедливой характеристикой мемуариста: «Сла-щев-вешатель, Слащев-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история... Перед "подвигами" его, види-мо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Вран-геля — всех сподвижников Слащева по крымской борьбе». Таким Булгаков сделал и своего Хлудова.

Как мы смогли убедиться, не тени повешенных и не муки совести привели Слащева к возвращению на родину. Если в чем он и раскаивался, то только в том, что с самого начала оказался в рядах проигравших белых, а не победивших крас-ных. Но в «Беге» Хлудов, в отличие от его прототипа, представлен не жестоким авантюристом, а идейным вдохновите-лем, глубоко убежденным в правоте Белого дела (именно как вождя Белого движения обвиняет его в финале пьесы генерал Чарнота). К раскаянию же и возвращению на родину он приходит через муки совести, в них - истинный характер его бо-лезни: образ бессчетных повешенных на фонарных столбах преследует генерала на протяжении всей пьесы. Его совесть материализуется не в абстрактные сотни и тысячи жертв, а в одного несправедливо казненного - вестового Крапилина.

Конкретна жертва - конкретна и вина. Правда, в решение Хлудова вернуться в Россию драматург привносит и слащев-ские расчеты. На вопрос: «Где Крапилин... За что погубил ве-стового?..» - Хлудов отвечал почти так же, как Слащев в ме-муарах: «Жестоко, жестоко вы говорите мне! (Оскалившись, оборачивается.) Я знаю, где он... Но только мы с ним помири-лись... помирились..» В этих словах — явный намек на предварительную договоренность Хлудова с кем-то о возвращении на родину. Так же точно Слащев сначала вступил в контакт с чекистами, выговорил себе и жене амнистию, скрывал отъезд от врангелевской контрразведки. Может, из-за этого расчета и не совсем еще оставила Хлудова болезнь - нечистая совесть,  и рано думает он, что помирился с Крапилиным. Тот же Чар-нота, услышав от Хлудова о его предстоящем возвращении («Сегодня ночью пойдет с казаками пароход, и я поеду с ними.

Только молчите»), догадывается об этом и говорит генералу:

«Постой, постой, постой! только сейчас сообразил! Куда? До-мой? Нет! Что? У тебя, Генерального штаба генерал-лейтенан-та, может быть, новый хитрый план созрел? Но только на сей раз ты просчитаешься. Проживешь ты, Рома, ровно столько, сколько потребуется тебя с поезда снять и довести до ближай-шей стенки, да и то под строжайшим караулом». Словами Чарноты Булгаков уже тогда, в 1928 году, предсказал печальный конец реального Слащева, правда, отсроченный на семь с лишним лет. Яков Александрович, кстати сказать, после возвращения трудился также и сексотом (осведомителем) ОГПУ* регулярно информируя чекистов о визитах к нему товарищей по Белому движению и о настроениях среди бывших офице-ров, с которыми общался.

И всё же главное в образе Хлудова - это душевные терза-ния, муки совести за совершённые преступления, за жесто-кость. Искупление же грехов возможно только после возвращения в Россию, где нужно держать ответ за содеянное.

Хлудов - один из сильнейших в мировой драматургии образов кающегося грешника, убийцы, убивавшего ради идеи (тут у зрителей могли возникнуть ассоциации не с одним только Белым движением). По всей видимости, во многом Булгаков передал своему герою и собственные муки совести, только, конечно, связанные не с убийством невиновных, а с тем, что он такие убийства наблюдал и бессилен был предотвратить.

Одиннадцатого января 1929 года Слащев был застрелен курсантом «Выстрела» Л. Л. Коленбергом, мстившим за бра-та, казненного по приказу генерала. Вот заключение сотруд-ника контрразведывательного отдела ОГПУ:

«1929 года, июня 26 дня, я, уполномоченный 6-го отделения КРО ОГПУ, рассмотрев дело за Nº 77170 по обвинению гражданина Коленберга Лазаря Львовича в преступлениях, предусмотренных 138 с. УК, находящегося на свободе, нашел:

Гражданин Коленберг Лазарь Львович, 1905 года рожде-ния, из мещан г. Николаева, 11 сего января убил бывшего белого генерала Якова Александровича Слащева выстрелом из револьвера на его квартире...

Следствием установлено, что Л. Коленберг в 1919 году... работал в Николаеве в большевистском подполье. Проводимые белыми жестокие репрессии и бесчинства по отношению еврейского населения, публичные расстрелы заподозренных в причастности и даже сочувствующих революционному дви-жению, расстрел родного брата Коленберга - всё это произвело на него глубокое впечатление, и у него запала навязчивая идея мести командовавшему белыми генералу Слащев... В сентябре 1928 г. по командировке Винницкого военкомата он поступил в Московскую пехотную школу им. Ашенбренера и Уншлихта. Коленберг приехал в Москву с целью убийства Слащева... С целью изучения образа жизни Слащева Колен-берг стал брать у него на дому уроки тактики. 11 сего января, во время урока Коленберг осуществил убийство Слащева, убив его из револьвера тремя выстрелами...

Произведенной психиатрической экспертизой Коленберг признан психически неполноценным и в момент совершения им преступления - невменяемым, а посему постановил: На основании ст. 322 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР дело в отношении Коленберга прекратить и сдать в архив.

Уполномоченный 6 отд. КРО ОГПУ Гурский».

Не исключено, что ОГПУ помогло мстителю найти свою жертву, поскольку уже через год, в 1930-м, чекистами была проведена операция под кодовым названием «Весна», в ходе которой было арестовано около пяти тысяч бывших царских и белых офицеров, служивших в Красной армии. Слащева, в связи с поднятым вокруг его имени шумом, было бы неудобно арестовать или отставить от службы. Поэтому, возможно, ОГПУ решило избавиться от него другим способом - убрать руками Коленберга.

Между прочим, ОГПУ пыталось обвинить Слащева в анти-советской агитации, но на регулярных попойках со слушателями у него на квартире все так быстро напивались до невме-няемого состояния, что об антисоветских разговорах и речи не было. Чекисты хотели даже приписать Слащеву сознательное спаивание красных командиров, но эта затея показалась уж слишком фарсовой.

Сослуживец Слащева по «Выстрелу», бывший полковник императорской армии С. Д. Харламов, в Гражданскую войну сражавшийся на стороне красных, после ареста в 1931 году дал показания о последних годах жизни Якова Александровича:

«И сам Слащев, и его жена очень много пили. Кроме того, он был морфинист или кокаинист. Пил он и в компании, пил и без компании.

Каждый, кто хотел выпить, знал, что надо идти к Слащеву, там ему дадут выпить. Выпивка была главной притягательной силой во всех попойках у Слащева. На меня не производило впечатления, что вечеринки устраиваются с политической це-лью: уж больно много водки там выпивалось.

Я бывал на квартире у Слащева 2—3 раза не специально по приглашению на вечеринку, а или по делу, или по настойчиво-му приглашению зайти на минутку. И так как водку там пили чаще, чем обычно мы пьем чай, то бывала и водка.

Жена Слащева принимала участие в драмкружке "Выстре-ла". Кружок ставил постановки. Участниками были и слуша-тели, и постоянный состав. Иногда после постановки часть этого драмкружка со слушателями-участниками отправлялась на квартиру Слащева и там пьянствовала. На такое спаивание слушателей командованием курсов было обращено внимание и запрещено было собираться со слушателями.

Что за разговоры велись там на политическую тему - сказать не могу. Знаю только, что часто критиковали меня как на-чальника отдела и кое-кого из преподавателей тактики... Ко мне Слащев чувствовал некоторую неприязнь и иногда подпускал по моему адресу шпильки.

Последнее время при своей жизни он усиленно стремился получить обещанный ему корпус. Каждый год исписывал гору бумаг об этом. Помню, раз даже начал продавать свои вещи, го-воря, что получает назначение начальником штаба Тоцкого сбора. Никаких, конечно, назначений ему не давали. Но каждый раз после подачи рапорта он серьезно готовился к отьезду».

Известно, что в драмкружке при «Выстреле» ставили «Дни Турбиных» и пару раз Булгаков бывал на спектаклях. Но до сих пор неизвестно, встречались ли Булгаков и Слащев и знал ли генерал о существовании «Бега». По утверждению Л. Е. Бе-лозерской, Булгаков лично со Слащевым знаком не был, она же в свое время встречалась в Петрограде с матерью генерала, Верой Александровной, и запомнила «мадам Слащеву» как женщину властную и решительную.

В целом же жизнь Слащева в СССР не сложилась. Коман-дование крупными соединениями ему не доверяли, а препода-вание было явно не тем видом деятельности, о котором он мечтал. Отсюда - тоска, ощущение собственной ненужности (Троцкий точно предсказал его судьбу), постоянные запои, прерванные пулей то ли безрассудного мстителя, то ли чело-века, направленного железной рукой ОГПУ.

В 1929 году посмертно была издана книга Слащева «Мыс-ли по вопросам общей тактики: из личного опыта и наблюде-ний». Ее заключительная фраза очень точно выразила военное да и жизненное кредо автора: «В бою держитесь твердо своего принятого решения - пусть оно будет хуже другого, но, настойчиво проведенное в жизнь, оно даст победу, колебания же приведут к поражению».

Булгаковский Хлудов еще расстреливал и вешал, но по инерции, ибо всё больше задумывался над тем, что народная любовь - не с белыми, а без нее не одержать победы в Гражданской войне. Ненависть к союзникам Хлудов вымещает, сжигая «экспортный пушной товар», чтобы «заграничным шлюхам собольих манжет не видать». Главнокомандующего, в котором легко угадывается прототип - Врангель, генерал-ве-шатель ненавидит, поскольку тот вовлек его в заведомо обреченную на проигрыш борьбу. Хлудов бросает главкому в лицо страшное: «Кто бы вешал, вешал бы кто, ваше высокопревос-ходительство?» Но в отличие от Слащева, который в мемуарах так и не покаялся ни за одну конкретную свою жертву, Булгаков заставил своего героя совершить последнее преступле-ние — повесить «красноречивого» вестового Крапилина, который потом призраком настигает палача и пробуждает у него совесть. Слащев утверждал, что подписал смертные приговоры только 105 осужденным, виновным в различных преступ-лениях, но Булгаков еще в «Красной короне» заставил главного героя напомнить генералу, скольких тот отправил на смерть «по словесному приказу без номера». Писатель хорошо знал, сколь распространены были у белых и красных такие прика-зы. Конечно, Булгаков не мог знать об эпизоде с двадцатью пятью шомполами из цитированного выше письма Троцкого, хотя поразительно точно показал в «Белой гвардии», что шомпола в качестве универсального средства общения с населением использовали и красные, и белые, и петлюровцы. Однако автор не верил в раскаяние Слащева, и его Хлудову не удается опровергнуть обвинений Крапилина: «...Одними удавками войны не выиграешь!.. Стервятиной питаешься?.. Храбер ты только женщин вешать и слесарей!» Хлудовские оправдания, что он «на Чонгарскую гать ходил с музыкой» и был дважды ранен (Слащев, дважды раненный на Гражданской войне, в том числе один раз на Чонгарской гати, сам под музыку водил туда юнкеров), вызывают только крапилинское: «Да все губернии плюют на твою музыку и на твои раны». Здесь в народной форме переиначена часто повторявшаяся Врангелем и его окружением мысль, что одна губерния (Крым) сорок девять губерний (остальную Россию) победить не может. Смалодушничавшего после этого страстного обличения вестового Хлудов вешает, но потом Булгаков дарует своему персонажу, в отличие от его прототипа, мучительное и тяжкое, болезненное и нервное раскаяние.

Болезненное состояние Слащева Оболенский, как и другие мемуаристы, объяснял злоупотреблением кокаином и спиртным — генерал являл собой редчайшее сочетание алкоголика и наркомана в одном лице. Этих обвинений, как мы помним, не отрицал и сам Яков Александрович. Булгаков болезнь своего Хлудова свел прежде всего к мукам совести за со-вершённые преступления и участие в движении, на стороне которого нет правды.

Мемуарист испытывал к былому гонителю смешанные чувства жалости, сочувствия, презрения и осуждения за переход к большевикам (именно Оболенский посодействовал Сла-щеву в приобретении фермы, на которой так и не заладилась у бывшего генерала трудовая жизнь). Оболенский привел коми-ческий рассказ, как один бывший крымский меньшевик, которого Слащев чуть не повесил, встретил в Москве, перейдя уже в большевистскую партию и работая в советском учрежде-нии, красного командира «товарища» Слащева и как они мирно вспоминали прошлое. Может быть, отсюда в «Беге» родилась юмористическая реплика Чарноты, что он бы на день записался к большевикам, только чтобы расправиться с Кор-зухиным, а потом тут же «выписался». Булгаков наверняка запомнил приведенные Фурмановым слова Слащева о готовности сражаться в рядах Красной армии, подтверждавшие мысль Оболенского, и вряд ли сомневался в том, что причины возвращения бывшего генерала лежали в карьерной и житейской плоскостях, а не духовной и мировоззренческой.

Булгаков также был знаком с книгой бывшего главы отдела печати в крымском правительстве Г. В. Немировича-Дан-ченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги», вышедшей в Берлине в 1922 году. В ней, в частности, отмечалось: «Фронт держался благодаря мужеству горстки юнкеров и личной отваге такого азартного игрока, каким был ген. Слащев». А журналист Г. Н. Раковский писал: «Слащев, в сущности, был само-личным диктатором Крыма и самовластно распоряжался как на фронте, так и в тылу... Местная общественность была загнана им в подполье, съежились рабочие, лишь "осважные" круги слагали популярному в войсках генералу восторженные дифирамбы. Весьма энергично боролся Слащев с большеви-ками не только на фронте, но и в тылу. Военно-полевой суд и расстрел - вот наказание, которое чаще всего применялось к большевикам и им сочувствующим».

Фигура Слащева оказалась настолько яркой, противоречи-вой, богатой самыми разными красками, что в «Беге» она послужила прототипом не только генерала Хлудова, но и двух других персонажей, представляющих белый лагерь, - кубанского казачьего генерала Григория Лукьяновича Чарноты («потомка запорожцев») и гусарского полковника маркиза де Бризара. Своей фамилией и титулом последний обязан, веро-ятно, еще двум историческим личностям. По словам Булгако-ва, актеру, играющему его, «не нужно бояться дать Бризару эпитеты; вешатель и убийца». У этого героя проявляются са-дистские наклонности, а в результате ранения в голову он несколько повредился в уме. Маркиз де Бризар заставляет вспомнить о знаменитом писателе маркизе (графе) Донасьене Альфонсе Франсуа де Саде, от имени которого произошло само слово «садизм». Еще одним прототипом де Бризара был об-русевший француз - маркиз, а потом граф дю Шайля, редактор газеты Донской армии «Донской вестник», историю которого мы уже знаем. Г. В. Немирович-Данченко писал о нем в книге «В Крыму при Врангеле»: «Дю-Шайл - типич-нейший авантюрист Гражданской войны. По вероисповеда-нию католик, граф дю-Шайл, в бытность свою до революции в Петрограде, сумел войти в доверие некоторых высших представителей нашей церковной иерархии своим желанием перейти в православие. Ему оказывал особое покровительство обер-прокурор Синода В. К. Саблер, и им забавлялись как за-морским титулованным гостем, слывшим в наших лаврах и подворьях за масоноведа и знатока сионских тайн. Потом из масоноведа и церковника он сделался апологетом казачьей самостоятельности».

Раковский также подробно пишет о том, как придерживавшийся эсеровских взглядов дю Шайля по приказу Врангеля был арестован в Крыму вместе с командованием Донской армии — генералами В. И. Сидориным и А. К. Келчевским - по обвинению в казачьем сепаратизме. Граф пытался застре-литься, ранил себя в грудь, был помещен в госпиталь, в конце концов оправдан судом и эмигрировал. Булгаков, наоборот, сделал своего де Бризара закоренелым монархистом, а близость дю Шайля к православным иерархам спародировал до-вольно оригинально: де Бризар сперва собирается расправиться с архиепископом Африканом, приняв его за большевика, и лишь потом, признав в нем иерарха, приносит свои извине-ния. Булгаковский маркиз тоже оказывается ранен - но в голову и, повредившись в рассудке, ошарашивает главнокомандующего монархическим бредом: «Как бы я был счастлив, если бы в случае нашей победы вы - единственно достойный носить царский венец — приняли его в Кремле! Я стал бы во фронт вашему императорскому величеству!» Тут - пародия на настроения, преобладавшие у части крымской публики, о которых Раковский писал: «Усиленно распускаются слухи, что в Крым прибывает, дабы вступить на русский престол, великий князь Михаил Александрович. Одновременно с этим ведется пропаганда в том смысле, чтобы короновали "наиболее до-стойного". А таким "достойным" и является "болярин Петр" (то есть Врангель. - Б. С.)».

У де Бризара от дю Шайля — французская фамилия, громкий титул и тяжелое ранение в голову, от Слащева - роскошный гусарский костюм и казнелюбие, а также помутнение рассудка (оно есть и у Хлудова, но у маркиза оно является следствием ранения, а не раздвоения личности и мук совести). у Чарноты от Слащева - кубанское прошлое (Булгаков учел, что тот командовал сначала кубанскими частями) и походная жена Люська, прототипом которой послужила вторая жена Слащева — «казачок Варинька», «ординарец Нечволо-дов», сопровождавшая его во всех боях и походах, дважды ра-ненная и не раз спасавшая мужу жизнь. Некоторые мемуаристы называют ее Лидкой, хотя на самом деле вторую жену Слащева звали Ниной Николаевной. У Слащева же Булгаков позаимствовал для Чарноты также качества азартного игрока в сочетании с военными способностями и склонностью к пьянству (притом что Хлудов не пьет). Судьба Григория Лукь-яновича - это вариант судьбы Слащева, рассказанный Обо-ленским, тот вариант, который реализовался бы, останься генерал в эмиграции простым фермером. Тогда Слащев мог бы надеяться только на случайную удачу в игре да на возвращение в Россию через много лет, если о нем там забудут.

По свидетельству Оболенского, люди, до революции знавшие Слащева как тихого, вдумчивого офицера, поражались перемене, произведенной Гражданской войной, превратив-шей его в жестокого палача. Так и в «Беге» при первой встрече с Хлудовым ранее знакомый с ним Чарнота был поражен проявившейся в нем жестокостью.

В момент взятия красными Перекопа Слащев был уже не у дел. После прорыва линии обороны он выехал на фронт, но никакого назначения не получил. Булгаковский же герой командует фронтом и фактически выполняет ряд функций, в ре-альности осуществлявшихся генералом А. П. Кутеповым, который руководил обороной Перекопа. Например, именно Хлудов приказывает, к каким портам следовать соединениям для эвакуации. В книгах Слащева не упоминается об этом приказе, отданном самим Врангелем, но он есть, в частности, в вышедшем в конце 1920 года в Константинополе сборнике «Последние дни Крыма». В то же время Булгаков заставляет Хлудова критиковать главнокомандующего почти в тех же выпадения, какими Слащев в книге «Крым в 1920 г.» критиковал Врангеля. Так, слова Хлудова «Но Фрунзе обозначенного противника на маневрах изображать не пожелал... Это не шахматы и не незабвенное Царское Село...» восходят к слащев-скому утверждению об ошибочности решения Врангеля начать переброску частей между Чонгаром и Перекопом накануне советского наступления: «... Началась рокировка (хорошо она проходит только в шахматах). Красные же не захотели изображать обозначенного противника и атаковали перешейки». Уместно также привести здесь характеристику, которую Г. В. Немирович-Данченко дает главному противни-ку Врангеля — красному командующему фронтом: «И несмотря на то, что первоклассному стратегу и тактику, храброму и решительному солдату генералу Врангелю был противопос-тавлен какой-то выходец из недр коммунистической партии Фрунзе, имевший в прошлом, как добрый коммунист, гораздо больше уголовных дел, чем выигранных баталий, - Фрунзе победил Врангеля, и победил с оружием в руках».

Фраза «К воде поближе?», брошенная Хлудовым главнокомандующему по поводу намерения последнего переехать в гостиницу «Кист», а оттуда на корабль, перекликается со злым намеком на трусость главкома в слащевской книге «Крым в 1920 г»: «Эвакуация протекала в кошмарной обстановке бес-порядка и паники. Врангель первым показал пример этому, переехал из своего дома в гостиницу "Кист" у самой Графской пристани, чтобы иметь возможность быстро сесть на пароход, что он скоро и сделал, начав крейсировать по портам под видом поверки эвакуации. Поверки с судна, конечно, он никакой сделать не мог, но зато был в полной сохранности, к этому только он и стремился».

В позднейших редакциях «Бега» Хлудов говорил о возвращении в Россию иронически-иносказательно как о предстоя-щей поездке на лечение в германский санаторий, маскируя свое намерение свести счеты с жизнью. (Точно так же Свидригайлов в «Преступлении и наказании» о будущем самоубийстве говорит как о путешествии в Америку.) Но упоминание гер-манского санатория возникло тоже не случайно. Здесь имелась в виду рассказанная Слащевым в мемуарах история, как он отказался от предложения Врангеля поехать лечиться в санаторий в Германии, не желая тратить на свою персону де-фицитную валюту.

В качестве антипода Хлудову (Слащеву) Булгаков дал сни-женный, карикатурный образ Главнокомандующего (Вранге-ля). Правда, в первой редакции пьесы тот характеризовался не так уж плохо. Вот его портрет в ремарке: «В двери вырастает Главнокомандующий. Он в заломленной на затылок кавказской папахе, в шинели до пят, с кавказской шашкой, генерал-лейтенантских погонах, в перчатках с раструбами, очень худ.

На лице у него усталость, храбрость, хитрость, тревога». В по-следующих редакциях по цензурным соображениям послед-няя фраза была снята. Кстати, в архиве Булгакова сохранилась вырезанная из журнала фотография похорон Врангеля.

Обращенные к Главнокомандующему слова архиепископа

Африкана, прототипом которого был глава духовенства Русской армии епископ Севастопольский Вениамин: «Дерзай, славный генерал, с тобою свет и держава, победа и утвержде-ние, дерзай, ибо ты Петр, что значит камень», - имеют своим источником воспоминания Г. Н. Раковского. Тот отмечал, что «представители воинствующего черносотенного духовенства с епископом Вениамином, который деятельно поддерживал Врангеля еще тогда, когда он вел борьбу с Деникиным», с церковных кафедр «прославляли Петра Врангеля, сравнивая его не только с Петром Великим, но даже и с апостолом Петром.

Он явится, мол, тем камнем, на котором будет построен фундамент

Сергей Мамонтов утверждает: «Существовал проект: собрать кулак из лучших полков и идти без оглядки на Москву. Не думаю, чтобы красные смогли нас остановить. А судя по рейду генерала Ма-монтова у Тамбова, население встречало его с радостью и по-полняло его ряды. Конечно, это был большой план, и надо было быстро решиться. Но именно решиться и оказалось очень трудно - все обсуждали. Время прошло, красные смогли подтянуть все освободившиеся силы с других фронтов. А наши доблестные полки были измотаны штопкой прорех: фронта-то сплошного не было. Были отдельные группы войск, а между ними никого. Просочиться было просто».

•Около 62 процентов от общей численности российского офицерского корпуса — 170 тысяч человек - служили в белых армиях. Цифра выглядит внушительно. Однако подавля-ющее большинство офицеров, числившихся в белых армиях, на самом деле обретались в тылу и большого вклада в повышение боеспособности белых армий не вносили, хотя это и не избавило их от красного террора. По оценкам того же Волко-ва, в рядах белых погибло 50-55 тысяч офицеров, в рядах Красной армии - более десяти тысяч офицеров. Примерно четыре тысячи офицеров были убиты в армиях национальных государств, а еще 20 тысяч, как ранее служивших у белых, так и не участвовавших в Гражданской войне, стали жертвами красного террора. В эмиграцию с белыми ушли 58 тысяч офи-церов, а еще около пяти тысяч остались служить в армиях национальных государств (Польши, стран Прибалтики, Фин-ляндии). Кроме того, эмигрировало пять-шесть тысяч офицеров, не участвовавших в Гражданской войне. В СССР осталось около 110 тысяч бывших офицеров царской армии.

Мало кто из них пережил советские репрессии 1920—1922 и 1930-х годов (погибло более семидесяти тысяч человек).

Однако ни во главе бригады, ни во главе дивизии толком повоевать в Первой мировой войне Врангелю не довелось. В тот момент на Румынском фронте было затишье, а потом грянула Февральская революция. Так что реальный боевой опыт сорокалетнего генерала ограничивался командованием пол-ком. Разумеется, действия его 1-го Нерчинского полка никак не могли повлиять на исход армейских и тем более фронтовых операций. Но свои задачи полк выполнял успешно, и Вран-гель был на хорошем счету у командования. Он, как и подав-ляющее большинство генералов и офицеров русской армии, никак не ожидал революции. Наоборот, всё, казалось бы, шло к скорой победе над врагом. Войска больше не испытывали, как в 1915 году, снарядного голода. Русская промышленность теперь производила боеприпасы в достаточном количестве, да и поставки со стороны союзников помогли. Армия, хорошо вооруженная и обмундированная, готовилась к последнему, решающему наступлению, которое призвано было сокрушить австро-германский фронт.

Врангель, разумеется, не знал, что сосредоточение всех усилий на военном производстве привело к тяжелейшему кризису железнодорожного транспорта, который в феврале 1917 года находился на грани коллапса. Вследствие этого крупные города испытывали перебои с поставкой продовольствия, что в конечном счете привело к голодным бунтам в Петрограде и началу революции. Врангель не знал также, насколько многомесячное сидение в окопах осточертело простым солдатам. Для них цели этой войны никогда не были близки. Правда, в кавалерии недо-вольство ощущалось намного слабее, чем в пехоте. Кавалерий-ские дивизии по большей части пребывали в резерве и гораздо меньше времени, чем пехотные, проводили в окопах.

О Распутине Врангель упомянул в мемуарах только в связи с его убийством: «Как-то на одном из переходов во время привала ко мне прибыл от генерала Крымова, шедшего в головном полку, ординарец и передал мне, что начальник дивизии просит меня к себе. Подъехав к голове колонны, я увидел группу офицеров штаба дивизии, гревшихся вокруг костра и разбиравших только что привезенную почту. Генерал Крымов, держа в руке несколько скомканных газет, нетерпеливыми большими шагами ходил в стороне. Увидев меня, он еще издали, размахивая газетами, закричал мне: "Наконец-то, подлеца Гришку ухлопали..."

Не исключено, что в неопубликованной части мемуаров Врангель прямо и более резко писал о связях Распутина с покойной императрицей. Ведь именно близость к Александре Федоровне позволила «святому черту» приобрести то влияние на государственную жизнь, которое он имел вплоть до самой смерти.

Николай Николаевич (младший) (1856—1929) - великий князь, внук императора Николая I и дядя Николая II. После гибели царской семьи считался среди белой эмиграции претендентом на российский престол как старший член династии, хотя сам монархических претензий не вы-сказывал. Кирилл Владимирович (1876—1938) - великий князь, внук императора Александра II и двоюродный брат Николая II. В 1924 году провозгласил себя Императором Всероссийским Кириллом I и обратился с письмом к Николаю Николаевичу. Тот решительно отверг притязания родственника на царский титул, заявив, что вопрос о монархии может решаться только русским народом на родной земле.

Кажется, Врангель все-таки не ожидал, что поляки так быстро заключат перемирие с большевиками. Епископ Вениамин вспоминал: «Были возобновлены официальные сношения с поляками, чтобы вместе бороться против красных, которые тогда угрожали Польше разгромом... И когда генералу Врангелю некоторые говорили, что союз с поляками есть измена России, он отвечал известной формулой Кавура*, с изменением конца: "Хоть с дьяволом, только бы против больше-виков!" Но как только поляки, с помощью Франции и под предводительством начальника ее штаба генерала Вейгана, разделались с большевиками, то немедленно бросили и своего союзника Врангеля, которого прежде хотели использовать лишь в собственных видах. Это очень разозлило Врангеля...»

Вероятно, Петр Николаевич рассчитывал, что поляки будут продолжать войну для того, чтобы водворить его правительство в Кремль. Но Пилсудский был опытным политиком с социалистическим прошлым. Он прекрасно понимал, что Врангель по своим убеждениям монархист и сторонник единой и неделимой России, хотя и не выдвигает открыто этих лозунгов, опасаясь негативной реакции внутри России, а также со стороны западных держав. Поэтому продолжать войну он мог, только если бы Врангель признал границы Польши и независимость Украины. Создание украинского «буферного» государства между Россией и Польшей было главной целью начатой Пилсудским войны. Но Врангель не мог пойти на столь большие уступки Польше, которые многие его соратни-ки расценивали как предательство. А если бы он все-таки пошел на этот компромисс с Польшей, переступив через собственные принципы, то, возможно, вошел бы в историю как русский де Голль (или тогда бы де Голля называли французским Врангелем?). И ход мировой истории тогда, наверное, был бы иным: не было бы ни Советского Союза, ни мирового коммунистического движения, ни - как знать? - Второй мировой войны.