Мы. Рассказы

Я кинулся к нему, как к родному, прямо на лезвия - что-то о бессоннице, снах, тени, жёлтом мире. Ножницы-губы сверкали, улыбались.
-Плохо ваше дело! По-видимому, у вас оборвалась душа.
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда "душа в душу", "равнодушно", "душегуб", но душа - - -
Это... очень опасно, - пролепетал я.
Неизлечимо, - отрезали ножницы.

Сквозь стекло на меня – туманно, тускло – тупая морда какого-то зверя, жёлтые глаза, упорно повторяющие одну и ту же непонятную мне мысль. Мы долго смотрели друг другу в глаза – в эти шахты из поверхностного мира в другой, за поверхностный. И во мне копошится: «А вдруг он, желтоглазый, – в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей не вычисленной жизни – счастливее нас?»

Милый – ему показался обидным отдалённый намёк на то, что у него может быть фантазия... Впрочем, что же: неделю назад, вероятно, я бы тоже обиделся. А теперь – теперь нет: потому что я знаю, что это у меня есть, – что я болен. И знаю ещё – не хочется выздороветь.

Любви одних добивались многие, других - никто.

И как дети – только тогда вы без крика проглотите все горькое, что я вам дам, когда это будет тщательно обложено густым приключенческим сиропом…

Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все – совершенно иное, иная эта розовость – сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром – опять будет звонкая, шипучая.

и ослепительные, почти злые зубы...
улыбка — укус

Мы - Замятин Евгений Иванович

"поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведен к нулю – дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма"

Человек как роман: до последней страницы не знаешь, чем кончится. А иначе не интересно читать.

Это хорошо, что именно вам… Это, может быть, ужасно, что именно вам, но  это хорошо, это хорошо…

написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека

падаем, и у меня сердце – не поспевает падать, отстает, подымается все выше к  горлу

Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, в глазах потемнело, я умер

«А вдруг он, желтоглазый, – в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни – счастливее нас?»

Леди Кембл нагнулась- выскочили ключицы и лопатки и ещё какие-то кости- весь каркас разломанного зонтика.

На меня эта женщина действовала так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член.

Неужели у каждого такая боль, какую можно исторгнуть изнутри – только вместе с сердцем

Человеческая история идет вверх кругами

Я с прискорбием вижу, что вместо стройной и строго математической поэмы в честь Единого Государства – у  меня выходит какой-то фантастический авантюрный роман